Icma.az сообщает, основываясь на информации сайта Бакинский рабочий.
Спектакль тель-авивского театра «Гешер» стал одним из самых обсуждаемых событий BIAF-2026
Говорят, классику невозможно прочитать заново: все уже сыграно, все истолковано, все разобрано на цитаты. Дмитрий Крымов из тех редких художников, кто каждым своим спектаклем опровергает эту усталую истину. В рамках BIAF-2026 бакинский зритель увидел его постановку «Кровавая Мэри» (Bloody Mary) в исполнении артистов тель-авивского театра «Гешер».
Это спектакль о двух королевах, двух актрисах, о театре, о боли и о том, как из мелочи вырастает ненависть. Накануне показа о своем замысле рассказал сам режиссер, а исполнительница одной из главных ролей Евгения Додина поделилась тем, каково это - следовать за мастером, чьи замыслы невозможно предугадать.
В основе спектакля лежит трагедия Фридриха Шиллера «Мария Стюарт», одна из вершин европейской романтической драматургии. Это история смертельного противостояния двух женщин, Марии Шотландской и Елизаветы Английской. Финал заведомо известен: эшафот.
Сюжет хрестоматийный, но у Шиллера есть сцена, которой не было в реальной истории. Драматург ее придумал, и именно она стала сердцем пьесы: встреча двух королев. Подлинные Мария и Елизавета никогда не виделись. Но Шиллер сводит их лицом к лицу, и из этой встречи, из нескольких резких слов, из уязвленной гордости, из мгновения, когда ни одна не захотела уступить, вырастает приговор.
Крымов не был бы Крымовым, если бы поставил Шиллера так, как его ставили до него. Вместо тронных залов и тюремных башен XVI века на сцене травмопункт: белый кафель, каталки, бинты, люди в ожидании помощи. Две актрисы, которым вот-вот предстоит выйти на сцену в спектакле по «Марии Стюарт», оказываются в больничном приемном покое. Их играют Евгения Додина и Исраэль Демидов. Среди врачей и случайных пациентов героини продолжают выяснять отношения друг с другом и со своими персонажами.
Так возникает удивительная многослойность. Перед нами одновременно две королевы и две актрисы, роль и человек, история и сегодняшний день. Слова Шиллера звучат то как реплики из пьесы, то как реплики из жизни. Соперничество за трон отражается в соперничестве за роль, за внимание, за право быть первой. Где кончается одно и начинается другое, зритель понимает не сразу. В этом, пожалуй, и заключена главная магия спектакля.
Сам режиссер формулирует главную тему постановки предельно ясно: это спектакль о рождении ненависти.
«Рождение ненависти - что это такое? Как один не поздоровался с другим, а потом, как следствие этого, через двенадцать шагов он в него нож воткнул», - говорит Дмитрий Крымов.
В этой фразе весь нерв спектакля. Ненависть прорастает из зерна, ничтожного и почти невидимого: не сказанное «здравствуй», не протянутая рука, пренебрежительный взгляд. Первый шаг кажется пустяком, второй - естественным ответом на первый, третий - справедливым. А на двенадцатом в руке уже нож.
Крымов показывает этот путь без морализаторства, но с беспощадной точностью. Зритель с тревогой узнает в нем не только историю двух королев, но и что-то очень знакомое: ссоры соседей, распады семей, обиды, которые копятся годами. Самое страшное в этой «анатомии ненависти» то, что на каждом шаге человек уверен в своей правоте.
Урок Шекспира: смешное и трагичное рядом
Говоря о природе своего театра, Крымов неожиданно обращается не к Шиллеру, а к Шекспиру, которого считает первооткрывателем особого рода драматургии.
«Это все у Шекспира есть. Он первый изобрел такой вид пьесы. У него было написано: “Весь мир - театр”. Вот весь мир - и смешное, и трагичное. У него даже в трагедиях обязательно клоуны. А если в его комедиях не найти серьезное, печальное, то ты, значит, не понял его замысла. Там всегда есть плюс и минус», - рассуждает режиссер.
Эта шекспировская двойственность - ключ и к «Кровавой Мэри». Спектакль говорит о смерти, власти и ненависти, но в зале то и дело раздается смех. Это не уступка публике и не попытка облегчить тяжелую тему. Это сознательный художественный принцип, восходящий к самым истокам европейского театра. Могильщики в «Гамлете», привратник в «Макбете», шут в «Короле Лире» существуют не вопреки трагедии, а ради нее. Без них трагедия стала бы абстракцией.
Смех как спасательный круг
О смехе Крымов говорит удивительно образно:
«Смех, как и алкоголь, помогает переварить. Эти всякие снадобья помогают жить. В дозировке, конечно: есть умный смех, есть глупый смех. Но вообще это наполняет внутренности пузырьками, чтобы не пойти ко дну».
Пузырьки, которые не дают утонуть, - одна из самых точных метафор того, что делает этот театр со зрителем. Смех здесь не отменяет трагедию, а позволяет ее выдержать. Он дает силы досмотреть, додумать и дочувствовать то, от чего в обычной жизни хочется отвернуться. Сравнение с алкоголем, кстати, перекликается и с названием спектакля: «Кровавой Мэри» называют не только королеву, но и знаменитый коктейль. Режиссер словно предлагает зрителю горький напиток, разбавленный ровно настолько, чтобы его можно было выпить до дна.
Человек, споткнувшийся по дороге на эшафот
Еще глубже Крымов объясняет, как смешное делает страшное по-настоящему страшным:
«Идет человек на эшафот. Трагедия. И кто бы он ни был, он споткнулся по дороге. И ты эту трагедию воспринимаешь более конкретно. Она становится еще страшнее, потому что это конкретный человек. И конкретно у него подвернулась нога. В неподходящий момент».
В этом коротком рассуждении - целая эстетическая программа. Абстрактная трагедия, пусть даже трагедия королевы, держит нас на безопасном расстоянии. Мы сочувствуем, но не сопереживаем: перед нами фигура из учебника истории. Но стоит человеку споткнуться, стоит проявиться нелепой, бытовой, почти комической детали, и дистанция исчезает. Перед нами уже не символ, а живой человек, которому страшно, больно и неловко. Ему некуда деть руки, у него подвернулась нога, и у него нет второй попытки. Именно здесь, на стыке смешного и страшного, рождается подлинное сострадание.
Работу над спектаклем Крымов начинает не с текста, а со зрительного образа:
«Чтобы начать работу над спектаклем, мне нужно уловить в материале его физическую основу - в самом буквальном смысле. Какой будет декорация, какой мизансцена. Я должен увидеть будущий спектакль как зрелище, а не как литературный текст».
В этом признании - суть его режиссерского метода. Литература говорит словами, театр говорит телом, пространством, предметом, светом. Слово может солгать, а образ - нет. Для «Кровавой Мэри» такой «физической составляющей» стал травмопункт, и этот образ оказался настолько емким, что вместил в себя и Шиллера, и современность, и философию.
Мир - не подарочный магазин
Почему именно травмопункт? Ответ режиссера выходит далеко за пределы сценографии:
«У каждого своя травма - то, что ранит именно его. Для кого-то это крокодил, утащивший соплеменника, для кого-то - несказанное слово. Мир вообще не подарочный магазин. Травмопункт на сцене - лишь театральная аллегория того мучительного дискомфорта, в котором живут люди».
Травмопункт у Крымова - метафора мира, в котором каждый ранен по-своему. У кого-то травма историческая, у кого-то личная, у кого-то почти незаметная, вроде того самого несостоявшегося приветствия. Люди приходят сюда за помощью, сидят рядом, раздражают друг друга, и их невылеченные раны становятся почвой, на которой прорастает ненависть. Мария и Елизавета тоже были ранены: страхом, одиночеством, властью, которая не прощает слабости. Шиллер написал историю двух травмированных женщин задолго до того, как появилось само это слово. Крымов лишь поместил их туда, где им самое место.
Голос актрисы: «Не понимать его тоже интересно»
Для Евгении Додиной, одной из ведущих актрис «Гешера», работа с Крымовым - всякий раз путешествие в неизвестность.
«Я всегда предполагаю, где это начнется, но не имею никакого представления, чем это закончится. Потому что это настоящий авторский диалог, в высоком смысле этого слова. Он берет классический материал и не реставрирует его. Он вступает с ним в диалог, иногда даже в спор, часто даже в яростный, хлесткий спор», - рассказывает актриса.
По ее словам, режиссер никогда не переносит на сцену окружающую действительность буквально: он преломляет ее под собственным творческим углом.
«Цвет его творчества, полет его творчества - это невероятно захватывающая вещь. Идти за ним интересно. Сопротивляться ему тоже интересно. Не понимать его тоже интересно, а потом, наконец, понимать», - признается Евгения Додина.
Эти слова лучше любой рецензии описывают и опыт зрителя. Спектакли Крымова не дают готовых ответов и не разжевывают смыслы. Они требуют встречного движения: идти следом, спорить, теряться и наконец находить. Понимание здесь не подается на блюде, а заслуживается. Именно поэтому оно так ценно.
В Баку Евгения Додина приехала впервые, и город произвел на нее сильное впечатление.
«Я никогда не была в Баку. У меня ощущение какого-то размаха! Здесь все так широко, и ментально тоже. Вплоть до букетов, которые выносят на сцену: мне таких огромных букетов еще не дарили! Здесь очень приятные, вежливые люди, хорошая энергия. И очень хороший зритель. Интересно наблюдать, как азербайджанский зритель реагирует на наш спектакль», - поделилась актриса.
Эти слова звучат особенно символично. Спектакль о том, как из несостоявшегося приветствия рождается вражда, встретил в Баку приветствие самое щедрое: открытые сердца, внимательный зал и огромные букеты.
Мария Стюарт и Елизавета жили более четырех столетий назад. Шиллер написал свою трагедию более двухсот лет назад. Но вопрос, который ставит Крымов, не стареет: где та точка, после которой остановиться уже невозможно? На каком из двенадцати шагов еще можно было обернуться, протянуть руку, сказать простое «здравствуй»?
Театр не берется лечить эту болезнь. Но он, подобно травмопункту, может показать, где болит, и назвать боль по имени. А еще, по завету Шекспира, он может напомнить, что даже на пути к эшафоту человек остается человеком: спотыкается, смешит, вызывает жалость. Пока мы способны это увидеть, ненависть не всесильна.
Мир действительно не подарочный магазин. Но пока в нем есть театр, способный наполнить нас пузырьками смеха и не дать пойти ко дну, у каждого из нас остается шанс сделать шаг назад, а не двенадцатый шаг вперед.