Согласно материалам сайта Haqqin, передает Icma.az.
В 1976 году классик венгерского кино Золтан Фабри снял фильм «Пятая печать» (ассоциация с «Седьмой печатью» Ингмара Бергмана здесь, разумеется, не случайна). Год спустя картина получила главный приз Московского кинофестиваля, вызывала горячие споры в среде интеллигенции и постепенно… забылась.
Между тем сегодня фильм Фабри куда актуальнее, чем в ХХ веке с его избыточностью вариантов выбора. Это кино для нашей эпохи дефицита альтернатив и, возможно, именно поэтому оно и ушло в тень.
Экранизация одноименного произведения Ференца Шанты предлагает человеку только два варианта: быть либо тираном, либо рабом. Никаких третьих путей – ни бунта, ни благополучного нейтралитета – внутри этого мира не предусмотрено. И столь жесткий, почти лабораторный эксперимент с нравственным выбором гораздо ближе к логике XXI века, чем к сороковым годам прошлого, о которых рассказывает сюжет.
И в итоге каждый мысленно выбирает тирана. Весельчак, продавец книг, религиозный плотник – никто из них не хочет добровольно становиться страдальцем
Конец 1944 года, Будапешт. Адмирал Хорти свергнут, у власти фашист Ференц Салаши. Его нилашисты сеют террор. А тем временем четверо старых знакомых, как обычно, собираются в трактире и ведут бесконечные разговоры, пытаясь переждать кошмар истории за кружкой дешевого вина.
Часовщик Дьюрица – типичный циник, который смотрит на остальных с иронией и внутренней дистанцией. Весельчак Бела честно признается: «Я необразованный человек», и этим снимает с себя любую ответственность, оправдывая собственную нейтральность. Книжный торговец Кирай – обыватель, мягкий либерал: его истинная победа дня в том, что он сумел обменять книгу про Босха (а как обойтись без Босха в разговоре о человеческих муках?) на килограмм мяса. Плотник Ковач – консерватор и набожный пролетарий, человек веры и привычки.
И вот в эту компанию внезапно вторгается гость – Кесеи. Он представляется «фотографом-художником» и прихрамывает: ногу ему искалечили не на фронте, а при восхождении на Монблан. Его нарочито «гражданская» биография лишена героики. Парадокс в том, что внешне этот человек почти зеркало диктатора Салаши: та же худоба, те же резкие черты, но как будто обращенные вовнутрь.
Вокруг кровь и война. Советские войска приближаются к Венгрии, подпольные коммунисты уходят в леса, а посетители трактира, как и большинство людей всегда и везде, надеются отсидеться от происходящего на безопасной дистанции. История уже развернула палачей и жертв лицом к лицу, но им пока удается оставаться зрителями.
Фашист Ференц Салаши
Именно тогда Дьюрица рассказывает им притчу. На острове Луч-Луч живут тиран Томосеус и раб Дюдю. Однажды Томосеус спрашивает у неизменно жизнерадостного Дюдю, отчего тот все время улыбается. «Да так, просто что-то вспомнил», – отвечает раб. Тогда Томосеус велит выдрать ему язык, чтобы он больше ничего не вспоминал. Но это только начало. Потом умирает одиннадцатилетняя дочь Дюдю, затем у него отбирают сына-подростка, его жене отрезают уши, а у самого раба вырывают оба глаза.
И все же каждый вечер Дюдю думает: «Я страдаю, но не делаю зла. Моя совесть чиста». Это чистый ницшеанский ресентимент – то самое ложное утешение бедного, который повторяет про себя: «Я беден, но не хотел бы быть богатым, потому что богатство куплено неправедно». На самом деле, конечно, он хотел бы быть богатым, но не смог. И вот теперь он оправдывает собственное бессилие ссылкой на совесть и моральное превосходство.
Томосеус же, наоборот, не испытывает никаких угрызений совести. Он уверен в собственной правоте и считает себя самым справедливым правителем. Его мир предельно прост: он силен, он решает, он прав.
Дьюрица формулирует дилемму: до вашей смерти остается пять минут, после чего вы воскреснете, правда, при одном условии: вы должны выбрать, кем вернетесь – Томосеусом или Дюдю. Только два варианта, никаких промежуточных.
Расстрел венгерских коммунистов, 1945 год
Кесеи заявляет, что выбрал бы рабство и страдание. Дьюрица тут же называет его лжецом. Остальные тоже не верят случайному гостю. Потому, что на словах каждый готов примерить на себя роль мученика, но признаться в желании быть Томосеусом не готов никто.
Компания расходится по домам, Кирай идет к любовнице. Оскорбленный недоверием, Кесеи решает доказать серьезность своего выбора. «Они не поверили, что я выбрал страдание, - сказал он. - Я научу их быть мучениками и стану тому свидетелем». Он идет в полицию и пишет донос, утверждая, что его собутыльники высказывались против власти.
Тем временем зритель узнает, что циничный Дьюрица прячет у себя детей убитых коммунистов, а остальные трое всю ночь крутят в голове притчу о Томосеусе и Дюдю. И в итоге каждый мысленно выбирает тирана. Весельчак, продавец книг, религиозный плотник – никто из них не хочет добровольно становиться страдальцем.
Но как же быть с совестью? Здесь все просто: Томосеус тоже не мучается. Совесть в этой системе координат перестает быть аргументом.
«Убить человека просто, - говорит старик-фашист. - А вот уничтожить в нем личность трудно»
Развязка следует наутро, когда всех четверых арестовывают, пытают, унижают и пытаются сломать физически и морально. И именно в этот момент офицер старшего возраста объясняет молодому следователю суть их работы. Опасны не те, кто взял в руки оружие, не несколько тысяч бойцов, а тихое большинство, которое живет размеренной жизнью, сплетничает, ест, старается остаться в стороне от вихря истории и тем самым выживает.
«Убить человека просто, - говорит старик-фашист. - А вот уничтожить в нем личность трудно. Настоящая цель – внушить ему ненависть к самому себе. Только тогда он безопасен».
Реальность подсовывает заключенным выбор уже не в форме притчи, а до ужаса реально. Каждого из них выводят к распятому, умирающему коммунисту и предлагают дважды ударить его по лицу. Те, кто это сделает, выйдут на свободу. Те, кто откажется, будут расстреляны.
И тут все переворачивается. Книжный торговец, который еще вчера в теории выбрал бы роль тирана, вдруг в реальной ситуации выбирает судьбу Дюдю – и погибает. То же делают певец и плотник: они отказываются ударить умирающего и идут на смерть. Часовщик Дьюрица подходит, дает два удара и выходит на свободу. Он выходит живым, но без имени, без достоинства, без прошлого, которое можно выдержать, не испытывая отвращения к самому себе.
Совесть в этой системе координат перестает быть аргументом
Снаружи невозможно угадать, кто и как поступит. В большинстве случаев сами люди не знают, на что решатся в экстремальной ситуации. В обычной жизни мы легко примеряем на себя роль жертвы или героя, но настоящая цена выбора становится понятна только тогда, когда выбора уже нет.
Ференц Шанта и Золтан Фабри честно отказываются давать ответ. Они делают большее - задают вопрос. Причем вопрос, на который нет готового ответа ни у персонажей на экране, ни у зрителей в зале. В ситуации предела невозможно уйти в сторону, невозможно отсидеться в трактире, невозможно ограничиться обсуждением Босха или обменом книги на килограмм мяса. Рано или поздно каждый оказывается перед своим Томосеусом и своим Дюдю.
Фильм – холодный душ и для любителей высоких рассуждений о свободе выбора, морали и глубинах человеческой души, и для обывателей, уверенных, что «их время» никогда не настанет. В конечном счете даже Кесеи, этот самопровозглашенный проповедник мученичества, оказывается порождением той же лжи, того же ресентимента, той же человеческой слабости, которую сам же он хотел разоблачить.