Как передает Icma.az, основываясь на информации сайта Бакинский рабочий.
На сцене Аббаса Мирзы Шарифзаде представлен спектакль по повести Толстого
В Азербайджанском государственном академическом национальном драматическом театре состоялась премьера спектакля «Смерть Ивана Ильича», поставленного по одноименной повести Льва Толстого. Постановка была представлена на сцене имени Аббаса Мирзы Шарифзаде.
Сыграть «Смерть Ивана Ильича» правильно невозможно. Это текст, в котором «правильное» и составляет предмет обвинения: жизнь, прожитая «легко, приятно и прилично», оказывается самой ужасной именно потому, что в ней нечего упрекнуть. Поэтому уже сам выбор повести Толстого для премьеры во втором этапе проекта «Баку - премьеры региональных театров» воспринимается как смелый шаг. Проект реализуется в русле концепции «Культура Азербайджана - 2040», поддерживает молодых режиссеров и открывает региональным театрам столичную сцену. Для режиссера, получившего такую возможность, безопаснее всего было бы выбрать эффектный материал. Мирза Наджат выбрал материал, который требует тишины.
Зал ответил овациями. Это любопытный факт, потому что в течение вечера зрителям предлагают смотреть на то, от чего обычно отводят глаза. Попробуем понять, чем объясняется такая реакция, и разобрать, как этот спектакль решает задачи, которые ставит перед театром Толстой.
Главная трудность: действие, которого нет
Первое, что нужно сказать о повести как о театральном материале: почти все в ней происходит в сознании. Событий мало. Герой ушибается, заболевает, умирает, и между этими точками помещается долгий внутренний монолог. Проза Толстого держится на синтаксисе: на сухой «судейской» интонации первой половины и на коротких, телесных фразах финала. Перевести это в диалог значит принять сразу несколько решений: что оставить словом, что отдать паузе, что поручить свету и звуку.
Эта работа ложится прежде всего на автора инсценировки. Джавид Зейналлы должен был решить, как сохранить тот перепад регистров, который делает повесть повестью: от протокольной монотонности к крику и к тишине. Любая реплика в такой инсценировке есть уже интерпретация, потому что у Толстого нет диалогов в театральном смысле, есть мысль, обращенная внутрь.
Что именно похищено
Чтобы оценить, чего требует эта повесть от сцены, стоит понять ее главную мысль. Я бы сформулировала ее так: Толстой пишет не о трагедии умирающего, а о краже. Общество, язык и профессия последовательно лишают Ивана Ильича собственной смерти, превращая ее в событие «вообще», в безличный случай.
Начинается это с первой главы. Сослуживцы узнают о смерти Ивана Ильича и мысленно примеряют освободившиеся должности. У каждого, по Толстому, мелькает одно и то же: «ну, он умер, а я-то нет». Чужая смерть служит доказательством собственного бессмертия. Мартин Хайдеггер в «Бытии и времени» назвал этот механизм безличным «man» («умирают», но «пока не со мной»), а в книге есть отсылка к повести Толстого. Блез Паскаль называл подобное «развлечением»: человек занят игрой и должностью именно затем, чтобы не оставаться наедине с мыслью о конце. У Толстого развлечением служит все: карточный стол, мебель, служебные интриги. Не случайно главная формула жизни героя звучит как этика без вопросов: «легко, приятно и прилично».
Для театра здесь возникает любопытная задача. «Приличная» часть повести внешне самая «сценичная»: люди, мебель, светская жизнь. Но именно она должна быть сыграна так, чтобы зритель начал подозревать, что за гладкой поверхностью что-то не так. Режиссер, вероятно, понимал, что это самая тонкая часть работы: гладкость должна быть убедительной и одновременно тревожной.
Сценография, свет, звук: как показать невидимое
Повесть строится на сужении мира. Пространство героя сжимается от кабинета к дивану и от дивана к стене. Время при этом ускоряется: последние три дня вмещают больше, чем предшествовавшие годы. Эти процессы по природе сценичны, и потому работа Анара Алиева, Рафаэля Гасанова и Камиля Исмаилова оказывается смысловой, а не декоративной.
Сценография способна передать сужение мира; свет решает, пожалуй, самую сложную задачу всей постановки: как показать «свет» финала, не превратив его в иллюстрацию. Толстое «вместо смерти был свет» требует решения, которое нельзя свести к метафоре. Музыка и звук отвечают за то, что в прозе передается через изменение языка: от судейской формулы к крику, лишенному слов, и затем к тишине.
Актеры: игра об отказе от игры
Главная особенность этого материала для актера в том, что герой тридцать лет играл роль, и действие повести состоит в снятии маски. Заслуженные артисты Эльшан Рустамов и Шалала Шахваладгызы, а также Рамин Шихалиев и Эльсевяр Рагимов играют историю, где главное событие есть отказ от игры. Здесь театр обладает тем, чего лишена проза: актерская маска и маска героя совпадают структурно, и зритель наблюдает, как человек перестает играть, прямо в тот момент, когда играющий делает это у него на глазах.
Особенно показательно в этом смысле противопоставление, на котором держится повесть: «светское» общество и слуга Герасим. «Один Герасим не лгал», пишет Толстой. Его слова «Все умрем, так отчего же не потрудиться?» лишены и героизма, и жалости. Для актера это самая трудная краска: сыграть отсутствие лжи, то есть простоту, которая на сцене всегда выглядит как прием.
Самое неприличное желание
Есть в повести эпизод, который театр передает, возможно, лучше прозы, потому что он держится на присутствии живого человека рядом. Умирающий судья, «важный член» по собственным представлениям, хочет, чтобы его приласкали и поплакали над ним, как над ребенком. Он знает, что это невозможно: у него седеющая борода и положение. Но желание сильнее положения.
Прочитаем конструкцию: повтор «хотелось» передает не позу, а нужду, а столкновение «важного члена» и «ребенка» в одной фразе содержит всю драму повести. Маска, которую тридцать лет носили как лицо, против потребности, которая маске не подчиняется. Философы говорят о «подлинности», Толстой показывает ее как постыдное, детское и совершенно неприличное желание быть утешенным. Подлинность оказывается неприличной по определению, потому что приличие и есть то, что от нее защищает. Для сцены это идеальный материал: достаточно человека, который перестает скрывать нужду, и зала, который узнает собственное желание.
Развязка повести написана короткими, почти физиологическими фразами. «Кончена смерть, - сказал он себе. - Ее нет больше». Смерть из действующей силы превращается в завершенное. «Вместо смерти был свет»: слово «вместо» не отрицает, а подставляет иное. Последнее восклицание героя скромно до обезоруживающего: «Так вот что! Какая радость!» Никакой теологии, одно узнавание. Затем: «Он втянул в себя воздух, остановился на половине вздоха, потянулся и умер».
Для сцены финал есть испытание на честность. Любое «торжественное» решение предало бы Толстого: его свет не обещание, а прекращение страха. Если читать финал в логике нашего разговора, смерть здесь возвращена. Не как событие «вообще», а как единственная вещь, принадлежащая только ему.
Почему зал аплодировал
Остается вопрос, с которого мы начали. Театр восстанавливает то, чего недостает Ивану Ильичу: публичное присутствие при умирании, лишенное лжи. Историки культуры вроде Филиппа Арьеса показывали, что в прежние времена смерть была общим событием, человек умирал среди людей и все знали об этом вместе. Современность, напротив, выносит ее за скобки: Норберт Элиас назвал это «одиночеством умирающих». Античная трагедия была коллективной репетицией этого знания, и в этом смысле бакинский зал, собравшийся в одном помещении ради разговора о конце, возвращается к очень древней функции театра.
Кроме того, мы живем в эпоху, когда жизнь устроена как витрина: статус виден, успех измерим, внимание дробится на ленты. «Приятно и прилично» получило технологическую форму, и безличное «все» теперь имеет аудиторию. Вопрос Толстого о том, а что, если вся прожитая жизнь была неправильной, перестал быть вопросом XIX века.
Выбор такого материала для проекта, поддерживающего молодых режиссеров и региональные театры, говорит о доверии к зрителю: ему предлагают вопрос, а не развлечение. Овации можно прочитать как благодарность за то, что вопрос был задан без утешения. Толстой сказал бы просто: нужно, чтобы кто-то не лгал рядом. В повести это Герасим, а в зале это те, кто сидит рядом в темноте и вместе смотрит туда, куда в одиночку смотреть не решился бы никто.