Icma.az сообщает, ссылаясь на сайт Zerkalo.az.
Заявление Никола Пашиняна о том, что мир между Арменией и Азербайджаном должен продлиться 400 лет и более, звучит как политическая гипербола лишь на первый взгляд. За этой формулой стоит куда более серьезный смысл: армянский премьер фактически говорит о необходимости разорвать исторический круг, в котором территориальный максимализм, ставка на благоприятную международную конъюнктуру и надежда на внешнего покровителя уже не раз приводили Армению к результатам, противоположным ожидаемым.
Показательно, что Пашинян говорит не просто о мире, а о его необратимости. Это принципиальная разница. Прекращение войны может быть следствием изменения баланса сил, тогда как необратимый мир требует изменения самой политической философии государства. И если воспринимать слова армянского премьера именно так, то перед Ереваном стоит задача значительно масштабнее подписания договора с Баку: окончательно решить, собирается ли Армения строить будущее внутри международно признанных границ или продолжит оставлять пространство для территориального реваншизма.
Особую остроту этому вопросу придает то, что нынешний исторический цикл армяно-азербайджанского противостояния начинался с совершенно противоположной идеи. В конце 1980-х ею стал «миацум» — движение за присоединение Нагорного Карабаха к Армении. Территориальные требования стали одним из ключевых факторов стремительной эскалации, которая после распада СССР переросла в полномасштабную войну. После нее армянская сторона контролировала не только бывшую Нагорно-Карабахскую автономную область, но и семь прилегающих районов Азербайджана.
На протяжении последующих десятилетий в армянской политике укреплялось убеждение, что возникший статус-кво можно сохранять неопределенно долго. Именно здесь и обнаружилась стратегическая ошибка. Замороженный конфликт оказался не решением, а отсрочкой. Пока переговоры годами не приносили результата, менялось соотношение сил, а вместе с ним — и региональная реальность.
В итоге проект, начинавшийся с лозунга территориального объединения, не принес Армении ни большей безопасности, ни устойчивого регионального положения. Напротив, конфликт способствовал закрытию границ с Азербайджаном и Турцией, ограничивал экономические возможности страны и усиливал зависимость Еревана от внешних гарантий безопасности. Политическая идея, обещавшая национальный триумф, в конечном счете обрекла и сам армянский народ на десятилетия лишений, изоляции, военных рисков и вражды с соседями.
В этом смысле особенно показательна историческая параллель столетней давности. После Первой мировой войны армянская политическая элита также связывала огромные надежды с благоприятным международным переделом. Севрский договор и последующий арбитраж Вудро Вильсона предполагали территориальную конструкцию, значительно превосходившую реальные возможности Первой Республики Армения.
Однако дипломатическая карта и реальное соотношение сил оказались двумя разными вещами. В 1920 году армянское государство потерпело поражение в войне с турецким национальным движением, а практически одновременно Красная армия вошла в Армению. Первая Республика прекратила существование, уступив место Советской Армении.
Было бы историческим упрощением утверждать, что советизация стала прямым следствием исключительно территориальных амбиций Еревана: большевистская Россия в тот период взяла под свой контроль весь Южный Кавказ. Однако урок 1920 года от этого не становится менее показательным. Территориальный проект, не подкрепленный собственными возможностями и реальным балансом сил, не укрепил армянскую государственность. В момент, когда дипломатические решения обещали Армении огромные территории, военная реальность уже двигалась в противоположном направлении.
Через столетие невозможно не заметить историческую рифму. И тогда, и позднее существовал разрыв между национальным максимумом и реальными возможностями государства, а также надежда, что внешняя среда поможет закрепить желаемую территориальную конструкцию. В обоих случаях изменение баланса сил оказалось сильнее политических ожиданий.
Именно поэтому сегодняшняя риторика Пашиняна важнее очередной декларации о миролюбии. Фактически он предлагает Армении противоположную модель существования: не искать безопасность посредством территориальных претензий, а сделать безопасным государство в его международно признанных границах; не ждать, что внешний покровитель обеспечит желаемый порядок, а договариваться непосредственно с соседями; не превращать историческую память в программу внешней политики.
Это и есть наиболее болезненная трансформация армянской политической мысли. Мир с Азербайджаном требует не только подписи под договором, но и отказа от надежды, что при более благоприятной международной конъюнктуре результаты конфликта когда-нибудь можно будет пересмотреть. Если сегодня подписать мир, сохранив мечту о реванше через двадцать или пятьдесят лет, никакого «мира на 400 лет» не получится.
Именно поэтому Пашинян делает акцент на институционализации. Мир должен пережить нынешних руководителей Армении и Азербайджана, смену правительств и будущие международные кризисы. Иначе это будет не окончание конфликта, а очередное перемирие между двумя его этапами.
Для Азербайджана стратегическая задача также изменилась. Если раньше Баку стремился изменить сложившийся после первой карабахской войны статус-кво, то теперь его интерес заключается в том, чтобы закрепить новую реальность политически и юридически. Военный результат необходимо превратить в устойчивый региональный порядок, не требующий постоянного применения силы.
Именно здесь армяно-азербайджанский мир приобретает более широкое геополитическое значение. Десятилетиями конфликт обеспечивал внешним державам особую роль на Южном Кавказе. Чем глубже было противостояние Баку и Еревана, тем выше была потребность в посредниках, гарантах и покровителях. И наоборот: чем прочнее прямой мир между Азербайджаном и Арменией, тем меньше возможностей остается для управления регионом через его конфликты.
Россия в такой конфигурации теряет часть прежней посреднической роли, Турция получает новые возможности для экономической и транспортной интеграции региона, Европа заинтересована в коммуникациях между Центральной Азией, Южным Кавказом и европейскими рынками, а Иран внимательно следит за изменением транспортной архитектуры у своих северных границ. Сам Южный Кавказ впервые за долгое время получает шанс перестать быть исключительно ареной соперничества внешних сил и превратиться в пространство коммуникаций.
Но именно поэтому сопротивление миру никуда не исчезает. Реваншизм всегда питается представлением, что сегодняшняя реальность временна, история еще не закончена, а будущая международная конъюнктура позволит вернуть утраченное. Главным испытанием для Пашиняна становится поэтому не только достижение договоренностей с Баку, но и способность убедить собственное общество, что безопасность Армении заключается не в ожидании следующего шанса пересмотреть границы.
В этом и состоит главный исторический парадокс. Около ста лет назад армянская государственность оказалась между масштабными территориальными ожиданиями, турецкой военной силой и наступавшей Советской Россией — и Первая Республика исчезла с политической карты. В конце XX века идея «миацума» вновь поставила территориальный вопрос в центр армянской политики и на десятилетия сделала конфликт с соседями одной из определяющих реалий существования страны.
Сегодня Ереван получил возможность разорвать этот круг.
Поэтому слова Пашиняна о 400 годах мира следует воспринимать не столько как прогноз, сколько как формулу нового политического выбора. Четыре столетия мира начинаются не с красивой цифры и даже не с подписи под договором. Они начинаются с отказа от убеждения, что следующая война когда-нибудь сможет исправить результаты предыдущей.
Если Ереван действительно усвоил этот исторический урок, мирное соглашение с Азербайджаном станет чем-то большим, чем завершение многолетнего конфликта. Оно может стать точкой, в которой Армения откажется от борьбы за воображаемую карту будущего в пользу сохранения и развития реально существующего государства. И, возможно, именно это является главным условием тех самых 400 лет мира, о которых сегодня говорит Пашинян.
Автор
Заур Нурмамедов