Как сообщает Icma.az со ссылкой на сайт Vesti.
Мировая система безопасности стремительно меняется. Старые институты буксуют, новые форматы только создаются, а международное право все чаще уступает место логике силы. Не случайно накануне генеральный секретарь ООН Антониу Гутерриш прямо заявил, что «верховенство права в мире заменяется законом джунглей», предупредив о подрыве Устава ООН, росте безнаказанности и эрозии доверия между государствами.
На этом фоне все острее встают вопросы о будущем ООН и Совета Безопасности, появлении альтернативных форматов вроде Совета Мира, реальном перераспределении суверенитета между государствами и наднациональными структурами, а также о том, как эти процессы влияют на малые и средние страны. Отдельное место в этой дискуссии занимает борьба за глобальные транспортные и логистические коридоры, в частности Средний коридор, превращающий Южный Кавказ в один из ключевых узлов новой геополитики.
О том, куда движется мировой порядок, почему международные организации теряют эффективность, какую роль в этих процессах играют Соединенные Штаты, Китай и Европа, а также что происходящие изменения означают для Азербайджана – в интервью Vesti.az с экс-министром иностранных дел Азербайджана Тофигом Зульфугаровым.
— Итак, Совет Мира. Насколько это новообразование можно рассматривать как возможный прототип нового ООН и реальную альтернативу ему? Многие страны обращают внимание на то, что значительная часть европейских и западных государств в этот формат не вошла. При этом там нет и Китая. Можно ли в таком случае говорить о Совете Мира как об институте, который будет формировать будущий миропорядок?
— Давай начнем с базового, принципиального тезиса. В чем заключается главная проблема любой международной организации — как уже существующей, так и только создаваемой? Любая международная структура предполагает, что государства-члены должны передать ей часть своих суверенных прав. Это фундаментальное условие ее функционирования. Если мы обратимся к Уставу ООН, то увидим, что организация наделена обязанностью поддерживать международный мир и безопасность и действует через определенные институциональные механизмы — Совет Безопасности как исполнительный орган, Генеральную Ассамблею, по своей логике напоминающую парламент, и так далее.
Проблема здесь в следующем. Если государствам действительно нужна эффективная международная организация, способная не только принимать решения, но и обеспечивать их исполнение, то такая структура должна обладать реальными полномочиями. А значит, страны-участницы вынуждены делегировать ей часть своего суверенитета, чтобы ее органы могли управлять процессами и влиять на ситуацию.
Но именно на этом этапе возникает внутренний конфликт. В любой международной организации члены по-разному смотрят на одни и те же проблемы. Одни готовы передавать часть своих полномочий, доверяя институту, другие же рассуждают иначе: зачем передоверять что-то внешней структуре, если у тебя и так нет прямых угроз или проблем. В результате формируется нежизнеспособная конструкция — как это было с Лигой Наций, как это во многом проявляется и в деятельности ООН, и даже в рамках НАТО.
Приведу простой пример. С самого начала было очевидно, что если, условно говоря, кто-то нападет на Эстонию, обладатель ядерного оружия не станет развязывать ядерную войну исключительно из-за Эстонии. Реальное применение такого оружия возможно только в ситуации, когда возникает прямая угроза собственному существованию. В этом и заключается суть проблемы. Ядерный конфликт, если он случится, уничтожит не только Эстонию, но и Францию, Германию, Соединенные Штаты — так же как и Россию.
Отсюда и возникает внутреннее противоречие. Никто не хочет передавать свои жизненно важные проблемы на уровень некой наднациональной структуры — будь то Совет Безопасности или любой другой орган, — потому что там всегда сталкиваются как минимум две противоположные позиции. Консенсус по ключевым, принципиальным вопросам находится крайне редко. Причина проста: каждое государство исходит из собственных интересов, поддерживает те решения, которые им соответствуют, и скептически относится к остальным. В итоге образуется разрыв между декларируемыми принципами и реальной практикой.
То же самое, на мой взгляд, следует ожидать и в случае с Советом Мира. С самого начала очевидно, что это структура, в которой доминирующую роль будут играть Соединенные Штаты — и это, по сути, не подлежит сомнению. Мы находимся в период президентства Дональда Трампа, и, возможно, аналогичный подход сохранится и у его преемников. Логика проста: все, кто входит в «мой лагерь», в «мой Совет Мира», получают возможность участвовать в процессе, но голос остальных членов организации будет, по большому счету, совещательным.
В этом смысле контуры будущей организации уже предопределены. Да, формально будет принят устав, будут заложены определенные механизмы, как это когда-то произошло с ООН. Но реальная власть сосредоточится в руках одной страны. Впрочем, это универсальная модель, характерная практически для всех международных организаций. Можно вспомнить, например, ОДКБ: Армения в определенный момент может заявить, что ей требуется помощь, но итоговое решение все равно будет зависеть от позиции Москвы. Аналогичные механизмы действуют и в НАТО, и в других союзах.
Формально все выглядит как консенсус и коллективное принятие решений, но на практике — посмотрим, как это будет работать. Пока Совет Мира правильнее рассматривать не как полноценную организацию, а как структуру ad hoc, своего рода рабочую группу. Ее текущая задача — содействие решению конкретной проблемы, связанной с Газой. По мере консультаций и возможного продолжения инициатив Трампа общая картина, думаю, будет проясняться все больше. И, разумеется, следующим логичным вопросом станет: а что все это дает Азербайджану?
— Нет, вопрос не в этом. Вопрос в том, что Совет Безопасности ООН был создан на базе Лиги Наций. Фактически Лига Наций стала его предшественником: она официально объявила о самороспуске и передаче своих функций Организации Объединенных Наций.
— Совершенно верно. Но важно понимать контекст. Лига Наций — это продукт итогов Первой мировой войны. Совет Безопасности ООН — результат Второй мировой войны. При этом у нас не было Третьей мировой войны, которая бы заново зафиксировала и оформила весь геополитический баланс сил в мире. Если ты обратил внимание, в одной из своих статей я писал, что наполеоновские войны вполне можно рассматривать как первую мировую войну.
— Абсолютно. Более того, Рузвельт, например, считал Семилетнюю войну первой мировой войной. Подходы могут быть разными.
— Именно так. Потому что мы видим: там присутствуют все признаки мировой войны — участие большого числа государств, формирование двух противостоящих лагерей и глобальный характер конфликта. Идеология при этом была достаточно простой. Один узурпатор — его так и называли. Сначала республиканские идеи, затем император. Ты узурпировал власть, взял трон и казнил монарха — значит, мы с тобой не дружим. Формулировки могли отличаться, но суть была именно такой.
Первая мировая война в классическом понимании — это война колониальных империй. Одна группа империй сражалась с другой. Германия же в значительной степени боролась за право получить свою долю колониального «пирога». Вторая мировая война стала попыткой пересмотра итогов Первой мировой. То, что не удалось решить тогда, пытались решить уже во Второй мировой войне.
После этого мир фактически жил в условиях четвертой или даже пятой мировой войны — холодной войны, где шло противоборство двух систем. Затем советская коммунистическая система рухнула, рухнул и весь лагерь. Мы вошли в период либерализма, который долгое время существовал по инерции Хельсинкского заключительного акта.
Сегодня странно говорить, что война закончилась окончательно. Мол, вторую, третью или четвертую мировую войну мы выиграли, а теперь будем доминировать. При этом любые попытки воспрепятствовать этому автоматически воспринимаются как враждебные. В первую очередь потенциальную угрозу видят в Китае. Всех остальных при этом стараются выстроить в одну шеренгу.
— А кого они вообще выиграли?
— Они выиграли советский, коммунистический блок.
— Но ведь это было 30 лет назад. Тогда же, кстати, была объединена Германия.
— И вот здесь возникает ключевой вопрос: что мешало полному доминированию Соединенных Штатов? Франция, Германия, Россия, Китай и другие крупные игроки. Все они заявляли и продолжают заявлять: у нас тоже есть право голоса. Более того, они начали говорить о необходимости реформирования Совета Безопасности, о новых принципах принятия решений. Но в ответ — тишина. Это Дональд Трамп. На этом, по сути, все.
Сегодня многие рассуждают о том, оправдаются ли турбулентные процессы, которые должны либо подтвердить амбиции Соединенных Штатов быть единственным мировым доминантом, либо привести к формированию нескольких центров силы. Я лично придерживаюсь второй точки зрения. В одной из своих публикаций я писал, что на сегодняшний день существует три политико-технологических центра: Соединенные Штаты, объединенная Европа и Китай. Это те субъекты, которые обладают реальными технологиями, за которыми выстраивается очередь.
— Почему в этом списке нет России?
— Потому что после распада Советского Союза Россия технологически серьезно деградировала. Это касается и космоса, и авиации. Она не в состоянии, как Китай, системно отправлять космические аппараты. То там что-то взорвется, то здесь. Индия, к примеру, уже стоит на пороге создания полноценной космической державы. Россия же в технологическом смысле отстала и потому вынуждена закупать беспилотники.
— Когда Совет Безопасности ООН создавался в 1945 году, существовала одна реальность, в которой все пять государств — за исключением Китая…
— Нет, здесь есть еще один важный нюанс.
— Они ведь были победителями.
— Да, но есть фактор, который обеспечил экономическое доминирование Соединенных Штатов. Речь идет о Бреттон-Вудской Валютно-финансовой конференции ООН 1944 года. Еще до утверждения Устава ООН было принято решение о том, что доллар станет мировой резервной валютой. Вот в чем суть.
Доллар был инкорпорирован в американскую финансовую систему, в систему ФРС, и именно это закрепило глобальное экономическое преимущество США. Помимо прочего, ООН фактически передала Соединенным Штатам ключевые финансово-экономические функции. Посмотри: сегодня американцы печатают доллар — и весь мир вынужден с этим считаться.
Он ведь базируется не на собственном экономическом потенциале Соединенных Штатов, а фактически на мировом потенциале. За доллары, условно говоря, ты можешь купить дачу в Мардакянах. Какое отношение к этому имеют американцы? Сегодня Трамп, по сути, реализует ту самую финансовую доминанту, которая была закреплена за США еще в 1944 году. С тех пор весь мир живет в этой системе. Каждый, кто создает свою валюту, пытается ее продвигать и навязывать. Как я уже говорил, следующим центром стала Европа со своим евро, затем Китай.
— Абсолютно верно.
— Поэтому ООН мы должны рассматривать не только через призму того, кто принимает политические решения, но и через вопрос: у кого экономическая база, у кого деньги.
— Есть и следующий этап. Мы ведь сейчас вообще входим в эпоху цифровых валют.
— Да, и этот вариант тоже возможен. Все они — конкуренты: и цифровые валюты, и национальные валюты, и попытки выстраивать взаиморасчеты в собственных денежных единицах. По сути, все это постепенно подтачивает долларовую доминанту и выводит ее из-под полного контроля Соединенных Штатов. Именно поэтому Вашингтон будет давить — и финансово, и политически, и по всем другим направлениям. Логика проста: либо я завоюю, либо куплю, либо вы отдадите сами.
— Но ведь они не хотят ни продавать, ни отдавать.
— Именно. Тогда звучит предельно просто: у меня есть деньги — я их напечатаю, у меня есть сила — я ее применю. И так я получу то, что мне нужно.
—Так это и есть разрушение международного права! А дальше что? Хаос, бардак, «джунгли»? Закон джунглей вместо правил?
— А мы разве были не в «джунглях»? Посмотри на мировую практику. Сразу после создания ООН, через несколько лет, произошла Корейская война, было создано государство Израиль. За это время были приняты тысячи резолюций. И что в итоге было реализовано? Практически ничего. Механизмы просто не работают.
— Но ведь никто же просто так не отдает суверенитет. Здесь момент простой: либо государство делегирует часть своих суверенных полномочий ООН — и тогда механизм может работать, либо не делегирует, и тогда…
— …и тогда оно не просто говорит: «я не отдаю». Оно примыкает к другому лагерю. Так формируется альтернативный центр силы. Это всегда происходит именно так.
— Тогда давайте вернемся к Совету Мира. Что он дает Азербайджану в реальности, на международной арене?
— Во-первых, мы с тобой уже определили главное: Совет Мира — это процесс, находящийся в динамике. Называть его полноценной организацией пока рано. Примерно так же, как в свое время было с ОБСЕ: сначала существовал политический процесс, а уже потом появилась оформленная структура. Поэтому сегодня говорить о том, что Совет Мира нам дает или не дает, еще преждевременно. Нужно смотреть, как будут развиваться события.
Но уже сейчас очевидно другое: то, что Азербайджан находится в активной фазе этого процесса, участвует в нем как субъект активной политики, — это, на мой взгляд, серьезное достижение нашей внешней политики. Безусловно.
Второй компонент — это конкретные проекты. Прежде всего Средний коридор. И вопрос здесь не только в той его части, которая касается TRIPP, так называемой армянской составляющей. TRIPP уже нельзя рассматривать как чисто армянский проект — по факту он стал американо-армянским.
Мы добились того, что эта территория перестала быть исключительно армянской. Она переходит в формат концессии. Когда они говорят, что «суверенитет не отдали», возникает логичный вопрос: как это не отдали? Суверенитет образца 1992 года вы уже ограничиваете, когда туда входят пограничники. Любое соглашение по подобным вопросам — это всегда либо прямая передача, либо наложение ограничений на суверенные права. От этого никуда не уйти.
По сути, речь идет об отдаче части суверенитета. И если смотреть шире, то ключевой проект здесь — это Средний коридор. Я бы даже назвал его Евразийским Суэцким каналом. Почему именно так — достаточно открыть любой флайтрадар и посмотреть, как идут потоки. Честно говоря, я сам это осознал не сразу.
За последние два года количество пролетов по азербайджанскому авиационному коридору — а это полоса шириной около 80 километров между Россией, Арменией и Ираном — выросло примерно на 60 процентов и достигло порядка 130 тысяч рейсов в год. Это стабильный коридор. При этом Армения остается нестабильной территорией: там размещена российская ПВО, плюс фактор Северного Кавказа. На этом фоне Азербайджан воспринимается как единственная надежная точка.
Фактически Азербайджан — единственная страна в мире, которая граничит одновременно с Россией и Ираном и при этом обеспечивает стабильный транзит. В условиях серьезной политической и военной турбулентности к северу и к югу от нас началась борьба за так называемые сухопутные «Суэцкие каналы». И этот маршрут проходит не только по TRIPP, но и через территорию Азербайджана, Турцию и другие страны.
Я убежден, что проект TRIPP будет расширяться по всем направлениям. Соединенные Штаты, в свою очередь, ставят перед собой задачу контроля не только над классическим Суэцким каналом, но и над его евразийскими альтернативами, включая российское направление.
— Но ведь конфликт вокруг этого канала еще не завершен.
— Конечно. Я и говорю о том, что мы пока лишь обозначили основные контуры будущей конфронтации. Вариантов здесь всего три: Северный морской путь и Арктика, южный маршрут через Суэцкий канал и Средний, евразийский коридор. Вся мировая транспортная система сегодня геополитически завязана именно на эти три направления.
И мы находимся в самом узком и ключевом месте этого Евразийского коридора. Борьба за доминирование здесь уже началась — и началась она именно с TRIPP.
— Ну это только начало, а не финал.
— Абсолютно. TRIPP — это лишь старт. Завтра может встать вопрос о концессии уже на территории Азербайджана. И, кстати, с точки зрения безопасности это может быть даже выгодно. Здесь я пока не готов забегать вперед. Очевидно одно: TRIPP будет развиваться. Понадобится инфраструктура, логистика, инвестиции. Концессии, вложения в инфраструктуру — все это, между прочим, дает и дополнительные гарантии безопасности.
На этой «дороге» будут концентрироваться государства, и Азербайджан здесь — ключевая страна, обладающая фактической монополией, как минимум на восточном побережье. В дальнейшем неизбежно встанет вопрос особого статуса маршрута по Каспию. То есть речь о юридическом статусе дороги: правовом режиме, безопасности, экстерриториальных элементах. Это отдельная, очень сложная тема.
— А какой, кстати, сейчас статус Каспия — море или озеро?
— Это уже вторично. Хоть лужей его назови. Главное — обеспечить понятный и признанный статус для транзита и паромных перевозок. Без этого работать ничего не будет.
Там будут ходить паромы — условно говоря, при Трампе или при Вэнсе. Кстати, в феврале Вэнс должен прилететь в Баку.
Но вернемся к главному. Мы уже обозначили первый тезис: проект будет расширяться. Трамп будет заинтересован в этом расширении. И одной из первых задач в этой логике вполне может стать именно Совет Мира. Посмотри на состав: Казахстан, Узбекистан, Кыргызстан — все страны, лежащие на этом маршруте. Беларусь. Россия пока формально нет, но… Ты обратил внимание, что все они находятся на этой дороге?
— Именно. И это означает, что процесс будет продолжаться. Я бы сказал так: ОТГ в данном случае выступил единым фронтом.
- Это говорит о том, что на следующем этапе одной из ключевых задач Совета Мира станет управление именно такими проектами. При этом важно понимать и обратную сторону: подобные процессы неизбежно несут в себе серьезные геополитические риски и потенциал для конфликтов. Это нормально.
Если ты становишься участником крупного проекта, у тебя всегда есть два аспекта. С одной стороны — поддержка, покровительство «главного босса». С другой — автоматическое появление угроз со стороны тех, кто с этим боссом не согласен. И в таком случае имеют дело уже не только с тобой, но и с тем, кто за тобой стоит.
Отсюда становится понятнее, почему КСИР не хотел мира, почему Россия так реагирует, почему Дугин говорит о необходимости СВО. Потому что ОТГ де-факто превращается в пространство, через которое пройдет Евразийский «Суэцкий», сухопутный, железнодорожный канал. Причем это не только железная дорога — это и автотрассы, и кабели, и трубопроводы.
- Да, это будет широким логистическим коридором.
- Именно поэтому сегодня нервничает Грузия. И именно поэтому Саакашвили из тюрьмы говорит: «Ребята, что вы делаете, все уходит в Армению и Азербайджан». Потому он и обвиняет Иванишвили в стратегической ошибке — в приоритете России, из-за которого Грузия теряет преференции, инвестиции и статус коридора.
Азербайджану это не грозит: он де-факто обладает полной монополией. При этом, к слову, Грузия пока сохраняет определенную монополию на западе, прежде всего за счет железнодорожной инфраструктуры. Так что, железная дорога продолжает работать, строится и автомобильная трасса.
— Спасибо, Тофиг муаллим, за очень интересную беседу.