Геноцид не балаган 100 строк из Иерусалима

В эпоху, когда ярлыки наклеивают на порядок быстрее, чем проверяются факты, определение «геноцид» превратилось в политический таран. Однако аналитик Брет Стивенс в своей колонке в The New York Times делает шаг назад, предлагая нечто редкое по нашим сумбурным временам — трезвую логику против эмоционального накала.

Американский журналист задаёт неудобный, но крайне необходимый вопрос: если Израиль действительно преследует в Газе цель уничтожения палестинцев как народа, то где тогда та ужасающая эффективность, которую отличали акты геноцида в прошлом? Где сотни тысяч жертв, а не десятки тысяч, заявленные министерством, подконтрольным организации ХАМАС? Где методичность и последовательность в истреблении?

В Киеве гражданские уходят в подземелья, а солдаты остаются наверху

Да, разрушения в Газе огромны. Но в определении факта геноцида слово «намерение» — это ключевое слово. Однако доказательств этих намерений нет. Обладая всем необходимым для тотального уничтожения, Израиль выбирает наземные операции, предупреждает мирное население перед ударами и рискует жизнями собственных солдат — поведение, далёкое от логики тотального и целенаправленного истребления.

Стивенс противопоставляет Газу Украине: в Киеве гражданские уходят в подземелья, а солдаты остаются наверху. В Газе все наоборот: ХАМАС уходит в туннели, оставляя гражданских в качестве живого щита. И это — сознательная тактика, преступная сама по себе.

Журналист напоминает: военные преступления — трагедия, но геноцид — это программа, направленная на уничтожение людей из-за их расовой или религиозной принадлежности. Нацисты и хуту знали, что делают. Израиль, по логике Стивенса, действует не без ошибок, но всё ещё в рамках войны, а не Холокоста.

В Газе все наоборот: ХАМАС уходит в туннели, оставляя гражданских в качестве живого щита

Даже исторический масштаб разрушений Мосула с тысячами погибших от рук вооруженных сил коалиции, включая США, не стал поводом для протестов или обвинений Запада в геноциде. Почему тогда Газу мы судим иначе?

Стивенс не отрицает человеческих страданий. Он отрицает ту легкость, с которой мы раздаем самые тяжёлые обвинения. И в этом — главный нерв его текста: если слово «геноцид» станет слишком лёгким и удобным в употреблении - как, например, в случае добровольного исхода этнических армян из Карабаха, который армянские СМИ в один голос назвали «геноцидом» и «этнической чисткой» - то однажды оно не сработает там, где будет по-настоящему нужно.

И вот в этом, пожалуй, Стивенс прав. Если буквально всё вокруг геноцид, то реальный геноцид — уже ничто.