Интеллектуал должен вмешаться в политику? главный вопрос

Сэр Исаак Ньютон долгие годы числился членом английского парламента. Он исправно посещал заседания, аккуратно занимал свое место, молча наблюдал за происходящим и дисциплинированно участвовал в формальной жизни законодательного органа. За все это время он лишь однажды попросил слова. Опасаясь простуды, Ньютон произнес: «Закройте форточки».

Великий Исаак Ньютон проявлял полнейшее равнодушие к политике и общественной жизни

Этот анекдот давно стал каноническим примером равнодушия великого ума к политике и общественной жизни. Но если вдуматься, в поведении Ньютона не было ни парадокса, ни слабости. Революция Кромвеля завершилась, король Карл Стюарт был казнен, а спустя одиннадцать лет, в 1660 году, британская монархия благополучно реставрировалась. С точки зрения фундаментальных законов бытия – а именно ими жил Исаак Ньютон - ничего не изменилось. Власть сменила вывеску и только. К тому же, у Ньютона не было потребности в политике. Его миром была наука, и этого мира ему было достаточно. Все остальное казалось шумом, не стоящим вмешательства.

Противоположный полюс - Эмиль Золя - писатель, который в 1871 году проклинал Парижскую коммуну, а спустя четверть века стал символом интеллектуального сопротивления государственному беззаконию. Его текст «Я обвиняю…», опубликованный 13 января 1898 года, стал не просто статьей, а политическим актом. В открытом письме президенту Франции Золя встал на защиту Альфреда Дрейфуса - еврейского офицера, осужденного по сфабрикованному делу и отправленного на пожизненную каторгу. Особенно возмутительным для писателя было то, что настоящий виновник фальсификации, майор Эстергази, был оправдан судом. Государство не просто ошиблось - оно сознательно солгало и прикрыло ложь.

Франция раскололась. Дрейфусары и антидрейфусары смотрели друг на друга как на врагов. В этом расколе Золя сделал выбор и заплатил за него. Его текст был яростным, эмоциональным, беспощадным. Он изменил общественное мнение, но одновременно превратил самого автора в объект преследования. Спасаясь от тюрьмы, Золя был вынужден покинуть Францию.

Через год Дрейфус был помилован. Без вмешательства Золя этого бы не произошло.

Государство не просто ошиблось - оно сознательно солгало и прикрыло ложь

И все же здесь возникает неудобный вопрос. К моменту публикации «Я обвиняю…» Дрейфус уже четыре года находился в заключении. Общество давно знало, что происходит. Расклад сил был понятен. Не было ли вмешательство Золя запоздалым? По хронологии - было. По историческому эффекту - нет. Порой слово, сказанное поздно, оказывается единственным, которое вообще имеет значение.

Ньютон и Золя не просто два характера - это два предельных ответа на вопрос, должен ли интеллектуал вмешиваться в политику. Два полюса того, что Сартр назовет ангажементом. Спорить о том, кто из них прав, бессмысленно. Активность и молчание - категории не моральные, а экзистенциальные.

Обвинять человека за молчание недопустимо. Можно не принимать его позицию, можно считать ее ошибочной, но превращать молчание в преступление означает подменять мышление нравственным шантажом. Каждый выбирает свою меру ответственности.

Но есть обстоятельства, в которых исчезает сама возможность выбора. Брехт называл такие эпохи «темными временами». И чтобы понять, что это значит на практике, достаточно вспомнить историю позднего Рима.

Император Гонорий получил власть в одиннадцать лет, но так и не повзрослел

Император Гонорий правил Западной Римской империей почти три десятилетия. Он получил власть в одиннадцать лет, но так и не повзрослел. Его отец, Феодосий Великий, разделил империю между сыновьями, и Гонорий с юности жил с ощущением, что ему досталась худшая половина мира. Не случайно, эти годы стали временем деградации государства.

Защиту Рима от варваров Гонорий доверил готам, пообещав им жалование, продовольствие и снаряжение. Но обещания не выполнялись: варваров плохо кормили, платили нерегулярно и унижали мелочностью. В результате в 410 году вестгот Аларих взял Рим. И город, веками считавшийся вечным, впервые за 800 лет пал.

Сам Гонорий в это время находился в Равенне - его больше всего занимала соколиная охота. Когда ему сообщили, что Рим пал, он в ужасе вскрикнул, решив, что речь идет о его любимом петухе по кличке Рим. А узнав, что захвачена и разграблена столица империи, император сразу же успокоился. Погиб не петух - и на том спасибо.

После Гонория власть перешла к Валентиниану III - императору, которого история запомнила как олицетворение бессилия. А вот имена тех, кто мог бы стать совестью Рима, до нас не дошли. Потому, что их попросту не было.

Город, веками считавшийся вечным, впервые за 800 лет пал

Именно это и есть подлинный признак «темных времен». Они наступают не тогда, когда у власти оказываются бездарности, а когда некому это прямо сказать. Когда те, кто способен осветить происходящее, предпочитают привыкать к темноте.

Современный мир уже давно живет в таких временах. К власти - порой даже посредством демократических выборов - приходят клоуны, дилетанты, авантюристы. Слово становится опасным для говорящего и безопасным для власти. Интеллектуалы учатся молчать, копят тексты в письменном столе и ждут момента, когда говорить станет безопасно. И когда это время, наконец, приходит, выясняется, что все они были против. Все были несогласны. Все жутко страдали в тишине.

И тогда звучит вопрос, от которого невозможно уклониться. Тот самый, который Бертольд Брехт сформулировал с безжалостной точностью:

«Они не скажут: времена были темные. А скажут: почему молчали их поэты?..»