Нигяр Гезалова: Данелян назвал меня дитём, взращённым на лженауке и армянофобии

Сегодня историческая наука всё чаще становится ареной борьбы не фактов, а нарративов. В условиях, когда на международной арене искажается прошлое целых народов, важна не только академическая точность, но и научная смелость. Доктор исторических наук Нигяр Гезалова — один из тех, кто не боится идти против течения. В  интервью Minval она делится своими исследованиями, опытом международной полемики и взглядами на миссию историка в XXI веке.

— Нигяр ханум, в одной из ваших недавних публикаций, вышедших в российском академическом издании, вы столкнулись с резкой критикой. Что стало причиной такого острого противодействия?

— Причина проста — я коснулась темы, которую многие предпочитают обходить молчанием. В моей статье речь шла о переселенческой политике Российской империи после Туркманчайского договора и её последствиях для демографического состава Иреванского ханства. Я опиралась исключительно на архивные документы, включая детальные отчёты официальных представителей российской администрации, и британских дипломатов,  которые сами фиксировали переселение армянских семей на мусульманские земли. Всё, что изложено в статье, имеет под собой прочную источниковую основу.

Однако реакция некоторых представителей армянской научной среды показала, насколько остро воспринимается даже академически выверенное упоминание исторических реалий. Один из них — Гор Маргарян — обвинил меня в «сознательной манипуляции», а также подверг сомнению компетентность российской редакционной коллегии. Главным объектом его критики стало не содержание, а сам факт использования термина «Иреван» — исторически достоверного и широко зафиксированного в документах XVIII–XIX веков, но явно неудобного с точки зрения современных политических интерпретаций.

Разумеется, любая научная деятельность, выходящая за рамки удобных политических нарративов, вызывает сопротивление. Но я рассматриваю это как дополнительное подтверждение важности того, чем я занимаюсь. Сохраняя принципиальность и академическую честность, мы не только отстаиваем истину, но и укрепляем престиж азербайджанской исторической науки на международной арене.

— Вы упомянули, что становились мишенью атак со стороны армянских историков. Можете привести несколько примеров?

— Один из наиболее вопиющих случаев — публикации Эдуарда Данеляна, заведующего отделом Института истории Армянской академии наук. В одной из своих статей, где он ссылается на мои исследования, он использует лексику, абсолютно неприемлемую для академического дискурса. Вместо аргументированного анализа он прибегает к оскорбительной риторике, называя меня, цитирую, «дитём, взращённым на лженауке и армянофобии». Такие заявления — это не научная дискуссия, а сознательная попытка дискредитации. Я не реагирую на эмоциональные нападки. Мои исследования опираются исключительно на первоисточники. Все мои работы проходят внешнее международное рецензирование. Это и есть мой ответ: добросовестный труд, проверяемый временем, фактами и научной методологией.

Или, например, в 2013 году в Тбилиси проходила конференция под эгидой Университета Юты (США), где я представила доклад, основанный на материалах Британской библиотеки о геноциде тюркско-мусульманского населения в 1918–1920 годах. Реакция была показательна: Армянская академия наук выпустила официальное заявление, в котором запретила своим исследователям участие в конференции. Мотивация была откровенной — их присутствие якобы означало бы включение в научный оборот фактов, изложенных в моём докладе. Этот случай говорит сам за себя: даже спустя сто лет для армян признание документально подтверждённых событий остаётся неприемлемым.

— Насколько серьёзным вы считаете влияние западных переводчиков и интерпретаторов на восприятие истории региона?

— Крайне серьёзным. Особенно если речь идёт о таких фигурах, как Джордж Борноутян — один из наиболее цитируемых историков, а также переводчиков и интерпретаторов источников по истории Южного Кавказа XVIII–XX веков. В своей обширной деятельности он представил англоязычному читателю десятки переводов с персидского, армянского, российского и даже азербайджанского языков. В числе наиболее известных — переводы таких ключевых трудов, как «Тарих-и Гарабах» Мирзы Джамала Джаваншира и «Гарабагнаме» Мирзы Адыгезель-бека. Однако за внешне академичным стилем изданий Джорджа Борноутяна скрывается вполне чёткий идеологический курс. Проблема не в самом факте перевода — проблема в том, как он комментирует тексты. Надо отдать должное: он умеет «блестяще» манипулировать — добавляя к каждому фрагменту столько пояснений и примечаний, что порой сам текст теряется под весом его интерпретаций. Это такой приём: перегрузи читателя комментариями, уверенным тоном, ссылками на «авторитеты» — и ты уже формируешь нужную картину.

Особенно, если читатель не знаком с настоящей историей региона. А если это западный академик, далекий от кавказской специфики — тем более. Он воспримет всё как чистую науку, хотя на деле перед ним — тонко завуалированная политическая подача.

Показателен его подход к труду Мирзы Адыгезель-бека «Гарабагнаме». В предисловии к переводу Борноутян утверждает, что оригинальный текст был написан на фарси, тогда как на самом деле он был написан на азербайджанском языке. Я имела возможность лично обсудить эту ошибку с Джорджем Борноутяном на одной из международных конференций.

Его объяснение свелось к тому, что, мол, «если текст написан персидским письмом, значит, это фарси». На что я ответила, что практически весь мусульманский Восток — веками использовал арабскую графику, и это никоим образом не может служить критерием определения языка оригинала. Ведь использование арабской графики не определяет язык текста — точно так же, как кириллица не определяет русский язык.

Но, пожалуй, самым ярким эпизодом, характеризующим его манеру ведения научной дискуссии, стал случай на конференции в Санкт-Петербурге в 2013 году. Я выступала с докладом на секции, которую он вёл, и среди демонстрируемых слайдов показала карту азербайджанских ханств XVIII века. На этой карте не было административного образования под названием «Армения», что естественно вполне соответствует реальности того времени. Реакция была эмоциональной и, по сути, антипрофессиональной. Прямо во время выступления, на глазах международной аудитории, он начал громко повторять: «Где Армения? Почему её нет на карте? Покажите Армению!» Я вежливо, но твёрдо предложила ему предъявить хотя бы один документ XVIII века, подтверждающий наличие административной единицы под названием «Армения» на территории Южного Кавказа. Разумеется, такого документа не существует.

Этот эпизод чётко демонстрирует: проблема не в академическом разногласии, а в том, что любые попытки показать альтернативную, источниково обоснованную картину истории воспринимаются представителями армянской и проармянской историографии как угроза.  Мы не имеем дела с научной критикой — перед нами идеологическая реакция на нежелательную правду.

Поэтому одной из стратегических задач азербайджанской исторической науки сегодня является создание альтернативных переводов и интерпретаций наших письменных источников, выполненных профессиональными отечественными исследователями. Это — вопрос не только исторической справедливости, но и интеллектуального суверенитета Азербайджана в международной академической среде.

— Насколько активно армянская сторона продвигает свой исторический нарратив в международной науке?

— К сожалению, достаточно последовательно. Уже много лет армянские исследовательские круги работают над тем, чтобы внедрить в западную историографию устойчивые конструкции и мифы о «древней армянской государственности» на всём Южном Кавказе. Эти нарративы стали настолько привычными, что во многих западных публикациях повторяются без ссылок на первоисточники, по инерции.

Моя задача как исследователя — не спорить с идеологией, а возвращать внимание к источникам. Не к пересказам и пропагандистским конструкциям, а к архивным документам — как восточным, так и западным. Именно поэтому я считаю, что каждый научный текст — это акт ответственности. Особенно в условиях, когда армянские исследователи не просто спорят, а стремятся «зачистить» альтернативные точки зрения, дискредитируя их как «пропаганду». Мы не можем позволить себе роскошь молчать. Мы обязаны говорить научно, аргументированно и последовательно.

— Вы также работали в британских архивах.  Насколько ценными являются британские архивы для азербайджанской историографии?

— Документы британских архивов представляют исключительную ценность. Великобритания, как империя с глобальными интересами, фиксировала события на Кавказе с предельной точностью. Особенно важны секретные дипломатические рапорты, в которых зафиксированы массовые преступления армянских вооружённых формирований против азербайджанского населения в 1918–1920 годах. Эти материалы не предназначались для публичного распространения и отражают реальную картину происходящего. Их научная публикация и анализ являются важнейшей задачей для нашей историографии.

— Одно из ваших последних исследований было посвящено публикациям New York Times начала XX века. Могли бы вы рассказать подробнее о вашей работе над этим проектом?

— В 2020 году мы завершили работу над сборником, посвящённым армяно-азербайджанским столкновениям 1905–1906 годов. Мы собрали и проанализировали материалы американской прессы за два года (1905–1906), в первую очередь публикации в New York Times, перевели их и систематизировали. Несмотря на явный проармянский уклон этих публикаций, а он прослеживается очень отчётливо, в них содержится множество свидетельств о резне и массовом уничтожении тюркско-мусульманского населения.

Этот сборник наглядно показывает: и тогда, и сейчас западные медиа нередко формируют восприятие конфликтов не на основе фактов, а через призму стереотипов — религиозных, политических, культурных. Нарративы, которые начали формироваться тогда, до сих пор живут в западной историографии. Поэтому задача учёного — не повторять эти нарративы, а вскрывать их, показывать, как они возникали и на чём на самом деле основаны.

— Нигяр ханум, вы — один из наиболее авторитетных специалистов по истории Южного Кавказа. Расскажите немного о изучаемой вами сфере.

— Я автор 14 научных книг, из которых 5 — монографии, и более 150 научных статей. Многие из них опубликованы в ведущих международных рецензируемых изданиях. Мне довелось выступать с лекциями и докладами в крупнейших университетах мира, и участвовать в ряде международных исследовательских проектов. В 2012 году наше коллективное исследование было удостоено Государственной премии Азербайджанской Республики — для меня это высокая честь и признание значимости нашей научной работы.

Сферы моих исследований охватывают политическую и международную историю Азербайджана XVIII–XX столетий. В центре моего научного внимания — вся историческая территория Азербайджана. Эти земли на протяжении веков находились в эпицентре геополитических столкновений, были объектом конкуренции империй, смены границ и демографических трансформаций. Без их всестороннего и объективного изучения невозможно адекватно понять процессы, сформировавшие современную политическую и этнокультурную карту Южного Кавказа. Для меня это не просто академическая тематика — это фронт исторической правды, на котором приходится противостоять системным фальсификациям и мифотворчеству.

— Насколько комфортной остаётся академическая среда, особенно в международных форматах?

— К сожалению, международная научная среда давно перестала быть исключительно территорией фактов и аргументов. История здесь часто превращается в идеологическое поле. Я регулярно сталкиваюсь с попытками вытеснить или маргинализировать азербайджанскую позицию, особенно на международных конференциях. Представители армянской и иранской исторической школы последовательно продвигают политизированные конструкции прошлого, маскируя их под академические подходы.

Меня обвиняют, к примеру, в «искажении топонимов», когда я использую аутентичное название «Иреван», зафиксированное в персидских, османских и российских источниках XVIII века, вместо позднейшего варианта «Ереван». Критикуют за то, что я подчёркиваю демографическую и административную реальность Иреванского ханства как тюркско-мусульманского образования, существовавшего задолго до появления на этих землях армянского государства. Но я всегда подчёркиваю: мои работы базируются на архивных материалах — будь то персидские хроники, британские дипломатические отчёты или российские колониальные документы.

— Расскажите о вашем последнем исследовании по международной дипломатической переписке.

— Моё последнее исследование опубликовано в виде сборника документов под заголовком «Азербайджан и Турция в треугольнике отношений Великобритания – СССР – Германия (1920–1941)». В этой работе представлены ключевые дипломатические материалы, касающиеся взаимоотношений Азербайджана и Турции в контексте сложного геополитического треугольника между Великобританией, Советским Союзом и Германией. Особое внимание уделено влиянию этих держав на политические стратегии и дипломатическую динамику в регионе. Эта работа позволяет по-новому взглянуть на внешнеполитическую ситуацию на Южном Кавказе в межвоенный период и проследить эволюцию интересов великих держав в отношении Азербайджана и Турции.

— Что вы скажете молодым азербайджанским исследователям?

— Работайте с архивами. Учите языки. Пишите статьи на английском. Не бойтесь подавать в международные журналы. Ваше оружие — факт, документ, аргумент. Там, где истина — там и победа.