Никита Смагин: Пока в Иране не отключили интернет власть не считает ситуацию критической ИНТЕРВЬЮ

Иран снова оказался в фокусе мировой политики. Массовые протесты, охватившие многие провинции страны, вновь поставили под вопрос устойчивость иранской политической системы и спровоцировали волну обсуждений как внутри страны, так и за ее пределами. После событий в Венесуэле все чаще звучат параллели и вопросы о том, может ли Тегеран стать «следующим». На этом фоне усиливается внешнее давление, звучат угрозы силовых сценариев, а в международных СМИ появляются все более радикальные прогнозы — вплоть до разговоров о возможном крахе власти и сценариях бегства высшего руководства.

О том, насколько серьезны нынешние протесты, действительно ли они представляют угрозу для руководства, как в Тегеране оценивают риск новой военной операции против страны и какие сценарии развития событий могут ждать Иран в случае резких политических перемен, Vesti.az поговорил с журналистом и политическим аналитиком, экспертом по Ирану Никитой Смагиным.

— После событий в Венесуэле все чаще звучат разговоры о том, что «следующим» может стать Иран. Насколько серьезны проходящие сегодня в стране митинги с точки зрения угрозы для власти?

— Если оценивать масштабы протестов на текущее время, то, с одной стороны, это действительно самые крупные выступления с 2022 года. За последние три года ничего сопоставимого по географии не было: акции охватили большинство провинций, и лишь в нескольких регионах протестная активность полностью отсутствовала.

Однако если сравнивать настоящую ситуацию с протестами 2022 года, то нынешний масштаб заметно уступает тому уровню — как по числу участников, так и по социальному составу. Например, женщины сейчас не играют активной роли в протестах, тогда как три года назад именно они были их основной движущей силой. В целом текущие выступления носят характер протеста преимущественно бедных слоев населения, а не среднего класса.

— Трамп заявлял о недопустимости применения силы против протестующих, однако на практике силовые меры уже используются. В целом насколько прочной сейчас выглядит власть в Иране?

— Создается впечатление, что власти в целом справляются с происходящим без каких-то серьезных сбоев. Разумеется, для них это в любом случае нервная ситуация, поскольку протесты нередко принимают достаточно радикальные формы: протестующие пытаются поджигать автомобили и мотоциклы полиции, нападать на полицейские участки. Был даже зафиксирован случай вооруженного нападения на пункт Басиджа ПК-1 в провинции Лорестан.

Однако ключевой индикатор того, что власти пока не воспринимают ситуацию как по-настоящему критическую, заключается в том, что в Иране до сих пор не отключен интернет. Обычно это довольно четкий сигнал: как только власти идут на отключение интернета, это означает, что они всерьез опасаются за стабильность системы и считают происходящее выходящим за привычные рамки.

Поскольку этого пока не произошло, можно говорить о том, что власть на данном этапе не ощущает себя всерьез пошатнувшейся и, судя по всему, считает ситуацию управляемой.

— Парламент Израиля согласовал операцию против Ирана. Как по-вашему: извлекло ли иранское руководство какие-то уроки из 12-дневной войны и готово ли оно к новой операции?

— Если говорить о возможностях Израиля даже отдельно, без Соединенных Штатов, то мы видели и в ходе 12-дневной войны, и в ходе ударов до нее, и в целом в рамках кампании последних нескольких лет, что Израиль, возможно, на порядок превосходит то, чем располагает Иран. Поэтому сложно предполагать, что за столь короткое время Иран мог бы всерьез подготовиться к новым ударам. Тем более что ключевая проблема Ирана — технологическая, военно-техническая, и устранить ее за такой срок практически невозможно.

Иран пытался получить новое вооружение у России, военные материалы у Китая, но, по большому счету, в лучшем случае речь идет о каких-то отдельных единицах техники, которые в целом ничего не меняют. Прежде всего потому, что даже если российская сторона и готова поставить достаточно современное вооружение — самолеты, вертолеты, — это все требует времени: произвести, доставить, а затем еще и освоить.

Так что, в этом смысле, Иран сейчас выглядит подготовленным не лучше, чем во время 12-дневной войны, и максимум, на что он может рассчитывать, — это успеть произвести достаточное количество ракет, чтобы нанести какой-то ощутимый ответный удар.

По сути, это единственный сценарий, на который может быть расчет, потому что с точки зрения ПВО ситуация практически не изменилась. Более того, возможно, она даже ухудшилась, поскольку большинство иранских систем ПВО были уничтожены в ходе предыдущей войны.

— The Times пишет о том, что аятолла Али Хаменеи якобы готовится к бегству в Москву. Насколько это вообще вероятно и возможно в условиях, когда КСИР все еще остается достаточно сильным?

— Я считаю, что пока говорить о возможном побеге Хаменеи в Москву преждевременно. С одной стороны, полностью исключать такой вариант тоже не стоит, но, с другой, система пока не выглядит действительно шатающейся, и подобные предположения обычно возникают уже на стадии предреволюционной ситуации. Сейчас мы этого не наблюдаем.

Более того, если рассматривать радикальные сценарии, то логичнее предположить, что в случае дальнейшей эскалации Израиль может пойти на физическое устранение Хаменеи в ходе следующих ударов. В таком случае ни о каком бегстве речи уже не будет: при прямой угрозе его жизни со стороны внешних сил покинуть страну просто не получится.

Иными словами, сценарий, подобный асадовскому, теоретически возможен, но до него еще очень далеко.

— В случае свержения власти в Иране какие процессы могут ждать страну? Возможны ли возвращение шаха или установление либерально-демократической власти?

- Я думаю, что свержение власти — это абсолютная точка бифуркации, когда мы совершенно не понимаем, что будет происходить дальше, потому что вариантов слишком много. Это может быть и гражданская война, и какой-то кризис — возможно, затяжной кризис становления нового государства. Это действительно может обернуться и формированием некой монархии, потому что мы видим: шах, наследник престола Реза Пехлеви, находящийся в Соединенных Штатах, за последние годы сумел стать для части протестующих — не для всех, но все же для достаточно заметной группы — своего рода символическим лидером.

Он не руководит протестами и не участвует в их координации, однако для многих остается едва ли не единственной надеждой на то, что в случае крушения нынешней системы найдется кто-то, кто сможет возглавить страну. В этом смысле и такой сценарий нельзя полностью исключать. Но важно понимать, что само по себе свержение власти — это, во-первых, крайне сложный процесс, для которого должно совпасть множество факторов.

Во-вторых, при таком раскладе существует огромное количество вариантов того, как все может пойти не так. Поэтому здесь крайне сложно что-либо прогнозировать. Я, например, не верю в возможность простого и быстрого либерально-демократического транзита. На мой взгляд, это почти исключено. История показывает, что в ходе подобных событий к власти крайне редко сразу приходит по-настоящему демократическая сила — в лучшем случае это происходит спустя одно-два поколения.

Таким образом, либерально-демократический сценарий я бы считал практически нереалистичным. Все остальные варианты возможны, но их очень много — от самых радикальных до более умеренных и относительно понятных, таких как, например, переход к монархии.