Сукин сын другой эпохи былое и думы

30 мая 2017 года умер человек, которого когда-то короновали, как «хозяина Панамы», а потом отправили гнить в одиночной камере. Мануэль Норьега, генерал без армии, диктатор без президентского кресла, тень эпохи холодной войны, ушёл в безвестность, оставив после себя не страну, а выжженное поле политических интриг и предательства. Жизнь Норьеги — это иллюстрация фразы президента США Теодора Рузвельта про никарагуанского диктатора Сомосу: «Он — сукин сын, но наш сукин сын».

Америка вырастила Норьегу, кормила его, вооружала и обогащала. Он был её цепным псом, сторожем интересов ЦРУ в Центральной Америке. Его с почестями принимали в Вашингтоне, закрывали глаза на пытки и расстрелы, мирились с наркоторговлей, лишь бы он оставался полезным. Но пришел момент, и Норьега стал ненужным.

История Мануэля Норьеги — это история предательства и цинизма, история реальной геополитики, в которой диктаторы — всего лишь инструменты и где «сукины сыны» годятся до тех пор, пока приносят пользу

Диктатор, возомнивший себя независимым игроком, вдруг перестал быть «их сукиным сыном». В декабре 1989 года Соединённые Штаты в рамках операции под циничным названием «Правое дело» вторглись в суверенную Панаму. Прикрываясь идеями гуманизма, американские военные разбомбили Панаму-сити, убили сотни мирных жителей, после чего выволокли Мануэля Норьегу из церкви, где он укрывался, словно загнанный зверь, и вывезли его в США.

Так закончилась история диктатора, осмелившегося ослушаться окрика из Вашингтона.

Норьегу судили в США, где ему припомнили всё — террор, мафию, кокаин, счета в швейцарских банках… Но американцы забыли упомянуть, что именно они сделали Норьегу диктатором. Забыли, как этот человек десятилетиями снабжал информацией ЦРУ, закладывал своих, душил левых, уничтожал профсоюзы, выдавливал из страны сандинистов. Забыли, как выручали Норьегу из скандалов, когда его имя всплывало в докладах ФБР о наркотрафике.

С 1970-х годов Норьега был одним из ключевых агентов США в регионе. И даже когда президент Никсон хотел избавиться от него, ЦРУ настояло: этот человек слишком полезен. Деньги в страну текли рекой и на них строилась «независимая» Панама, точнее, её имитация.

Норьегу судили в США, где ему припомнили всё — террор, мафию, кокаин, счета в швейцарских банках… Но американцы забыли упомянуть, что именно они сделали Норьегу диктатором. Забыли, как этот человек десятилетиями снабжал информацией ЦРУ...

После американской тюрьмы Норьега попал во французскую — за те же преступления, которые западные разведки годами покрывали. Потом — в панамскую. Там, где Норьега когда-то правил железной рукой, он в забвении доживал свой век, как никому не нужный призрак. Суд за судом, приговор за приговором — за убийства, за коррупцию, за грехи, совершённые с молчаливого согласия тех, кто потом его предал.

Финал — агония в камере-одиночке с инсультом и раком мозга. Он умирал, как преданный пёс, которого хозяин выгнал под проливной дождь. Без сочувствия, без прощения, без памяти.

Что же касается рядовых панамцев - тех, ради «освобождения» которых была проведена операция «Правое дело», то они быстро разочаровались в американской демократии. Уже через несколько месяцев после вторжения газета Los Angeles Times писала: «Жители Панамы признают, что даже при Норьеге чувствовали себя в большей безопасности».

Власть, которую насадили в Панаме американцы, оказалась марионеточной, а президент Гильермо Эндара — символом внешнего управления. В результате к первому «юбилею» американского вторжения Панама не знала, что делать — праздновать или скорбеть.

Финал — агония в камере-одиночке с инсультом и раком мозга. Он умирал, как преданный пёс, которого хозяин выгнал под проливной дождь. Без сочувствия, без прощения, без памяти

В итоге 20 декабря был объявлен Днём национального траура. Виртуальная победа демократии закончилась ее моральной капитуляцией.

История Мануэля Норьеги — это история предательства и цинизма, история реальной геополитики, в которой диктаторы — всего лишь инструменты и где «сукины сыны» годятся до тех пор, пока приносят пользу.

А потом — в клетку. Или в яму.

Мануэль Норьега — не герой, не мученик и уж точно не освободитель. Он — функционер эпохи холодной войны, офицер по вызову, предатель своих и марионетка чужих. Его смерть — не трагедия, а холодный итог системы, которая сначала делает из человека монстра, а когда он выходит из-под контроля, разбивает ему череп.

Так было. Так есть. И так будет.