Война и внешний враг лучшие помощники политиков былое и думы

43 года назад началась война, длившаяся одиннадцать недель, которую Хорхе Луис Борхес назвал «дракой двух лысых за расческу». Фолклендская война между Великобританией и Аргентиной не имела явного исторического значения с практической точки зрения, однако её последствия стали катализатором для реализации амбициозного проекта «Свободного рынка» и ускорили наступление неолиберальной эры.

До тех судьбоносных событий жестокие экономические эксперименты Милтона Фридмана и «чикагских мальчиков» проводились лишь в условиях военных диктатур, где общество, парализованное шоком репрессий, не могло оказать должного сопротивления. Вспомним, как в Индонезии правил Сухарто, в Чили – Пиночет, в Турции – Кенан Эврен, а в Аргентине и Уругвае военные режимы превращали страну в арену безжалостных репрессий.

Однако Фолклендская война впервые открыла возможность внедрения в Великобритании неолиберальных рецептов в рамках либерально-демократического режима. Обе стороны, казалось, извлекали из этой «игры» свою выгоду.

Генералы, потерпевшие поражение, навсегда ушли с авансцены истории, а Тэтчер, одержав победу в битве за Фолкленды, обеспечила себе политическое будущее.

В Аргентине в то время правила жестокая военная диктатура. Хорхе Видела, пришедший к власти в 1976 году в результате военного переворота, превратил страну в настоящий полигон пыток: похищения людей, внесудебные казни, тайные тюрьмы, «полёты смерти» (оппозиционеров усыпляли препаратами и сбрасывали с самолётов в океан) – всё это стало неотъемлемой частью политической реальности тех лет, названной позже «Грязной войной». Но даже этот ад не смог полностью уничтожить сопротивление, и военные вскоре сменили лицо власти – Видел уступил место генералу Леопольдо Гальтьери.

Народная ярость, подогреваемая коррупцией и экономическим крахом, требовала новых ориентиров. Гальтьери нашёл их в манипулировании антиимпериалистическими настроениями, объединяя народ вокруг образа внешнего врага. Вскоре аргентинский флаг был водружен на скалистых Фолклендах, а военные с нетерпением ожидали развития событий.

Маргарет Тэтчер восприняла эту ситуацию, как последнюю возможность изменить свою политическую судьбу. До этого момента она не раз жаловалась, что далекие Фолклендские острова – лишь обуза для британского бюджета, и многократно сокращала финансирование и военное присутствие на островах. Аргентинские генералы расшифровали эти сигналы из Лондона, как молчаливое согласие уступить Фолкленды Буэнос-Айресу.

Гальтьери нашёл новые ориентиры в манипулировании антиимпериалистическими настроениями, объединяя народ вокруг образа внешнего врага

Положение Тэтчер было критическим. Экономический кризис и массовая безработица разрушали её рейтинг, а ситуация усугублялась вооружённым сопротивлением ирландских республиканцев. Когда в тюрьме от голодовки умерли Бобби Сэндс и его соратники, Тэтчер, узнав, что Сэндс был избран в парламент, холодно заметила: «Жаль! У него было право умереть от голода».

И вот Тэтчер, оказавшись на грани провала, схватилась за Фолкленды, как за спасительную соломинку. Критики, ранее называвшие её «ведьмой», тут же с головой ушли в урапатриотический экстаз, приветствуя войну. Оккупация далёких островов стала символом национальной чести, и общественное мнение Великобритании мгновенно перешло на её сторону.

Ни Лондон, ни Буэнос-Айрес не предприняли шагов для избежания конфликта, поскольку обе стороны нуждались для решения своих внутренних кризисов в громкой победе. Ведь проигравший рисковал потерять власть.

А Тэтчер превратилась из ведьмы в "железную леди"

В результате генералы, потерпевшие поражение, навсегда ушли с авансцены истории, а Тэтчер, одержав победу в битве за Фолкленды, обеспечила себе политическое будущее. Теперь её называли не «ведьмой», а «железной леди».

На следующих выборах она одержала уверенную победу и использовала возросшую популярность, как импульс для начала радикальных неолиберальных реформ.

А в 1984 году, когда Британию охватили протесты шахтеров, Тэтчер увидела в них продолжение Фолклендской войны. И если аргентинские генералы выступали внешним врагом, то шахтёры стали врагом внутренним, с которым нужно было бороться теми же методами. Рабочих Тэтчер объявила «внутренними врагами» и направила против них весь репрессивный аппарат государства. Полицейское насилие, массовые аресты и увольнения стали обыденностью: в ходе годичных протестов тысячи рабочих получили ранения. Но победительница Фолклендов не отступила от своей жестокой приватизационной политики.

В Британии Тэтчер провела «мягкую» версию тоталитарного порядка, напоминающего аргентинскую хунту. Декларация прав человека оказалась для неё ненужной бумажкой, а шахтёрские профсоюзы – мишенью для правительственных агентов. Телефоны прослушивались, активистов преследовали. В 1985 году Тэтчер одержала вторую победу: профсоюзы были разрушены, а «голодные» рабочие – сломлены.

Тэтчер доказала, что принципы Чикагской школы можно внедрить и без кровавых диктатур Латинской Америки – достаточно политического кризиса, чтобы применить шоковую терапию даже в либеральных режимах

Используя победы над аргентинскими генералами и британскими шахтёрами, Тэтчер провела радикальную экономическую трансформацию. За четыре года была реализована тотальная приватизация, проданы British Telecom, British Gas, British Airways, British Airport Authority, British Steel, а акции British Petroleum перешли в частные руки.

Таким образом, Тэтчер доказала, что принципы Чикагской школы можно внедрить и без кровавых диктатур Латинской Америки – достаточно политического кризиса, чтобы применить шоковую терапию даже в либеральных режимах. Но для этого ей понадобился образ врага, который помог сплотить нацию и оправдать чрезвычайные меры и репрессии. Аргентинская хунта предоставила ей именно такой шанс…

Ирония судьбы заключается в том, что сегодня последствия неолиберальных реформ выражаются тем, что ежегодно тысячи людей выходят на улицы, чтобы отпраздновать день «смерти» Маргарет Тэтчер.

Этим текстом автор хотел напомнить, что порой даже «драка двух лысых за расческу» может оказаться переломным моментом, способным изменить политический ландшафт и судьбы целых народов.