Жители Газы уходят. ХАМАС остаётся о развитии ситуации

Менее чем через две недели исполнится два года со дня 7 октября — той точки отсчёта, когда война между Израилем и ХАМАС перешла в новый, открытый этап. Сейчас линия столкновения переместилась внутрь города Газа: там действуют пять дивизий Армии обороны Израиля, 98-я дивизия вошла в город, ещё три дивизии держат периметр, прочёсывая кварталы, зачищая тоннели и разминируя улицы. Они не поднимают флаг —просто медленно продвигаются вовнутрь последнего оплота ХАМАС.

А жители Газы уходят на юг сектора. С детьми, котомками или с пустыми руками. Уходят медленно, молча, устав от роли живого щита. Это не испуг, а естественный выбор, ведь риск на дороге, запруженной беженцами, предпочтительнее положения, когда твоё тело — прикрытие для бойцов ХАМАС, прячущихся за стенами школ и больниц.

Армия обороны Израиля не готова оставлять за спиной у себя сеть туннелей и вооружённых анклавов, которые завтра вновь станут источником смертельных ударов

Лидеры ХАМАС рассчитывали иначе. Они верили, что переуплотненный жителями город Газа — почти миллион человек в отдельных районах — станет им надежным щитом, что Израиль не осмелится ввести войска в те кварталы, где на каждом квадратном километре живут десятки тысяч палестинцев, что мировая реакция и политический шок остановят любое наступление. Поэтому боевики размещали штабы в подвалах больниц, ракеты — в школьных дворах, тоннели — под лагерем Шати, самой многолюдной точкой сектора. Они строили войну в стенах гражданской жизни и рассчитывали, что цена для противника окажется неприемлемой.

Но в сентябре ситуация изменилась. Израиль начал операцию «Колесницы Гидеона»: сначала артподготовка и точечные авиаудары, затем манёвренные группы, вошедшие в самые плотные районы и в лагерь Шати. За прошлую неделю оттуда ушли более 200 тысяч человек, а в сумме эвакуировалось уже более 800 тысяч. Это не бегство от боя, а нежелание рядовых палестинцев оставаться в роли живой преграды.

ХАМАС остаётся. Но уже не со своим народом. Он уходит под землю, в свою сеть тоннелей, тех самых, что уходят вглубь на 20–30 метров глубины и образуют систему укрытий и коммуникаций, превосходящую по площади систему лондонского метро. Оттуда боевики ХАМАС могут совершать неожиданные вылазки, проводить быстрые кровавые акции и тут же, что называется, с пылу-жару, превращать их в глобальные медиа события. Тактика прежняя: выигрывать не поле боя, а медийную картинку, вызывать мировой резонанс, провоцировать международные осуждения и, главное, «забрюливать» факты о том, где именно ставились мины и из каких зданий велась стрельба.

Тактика прежняя: выигрывать не поле боя, а медийную картинку, вызывать мировой резонанс, провоцировать международные осуждения

Это прагматичная и крайне циничная логика - «не добьёмся победы, но добьёмся узнаваемости поражения противника». И в этом расчёте — смертельная цена для собственных граждан. ХАМАС, лишённый политической поддержки и организационной прозрачности, готов продолжать войну медийно и ценой жизней тех, кто остался с ним под одной крышей.

На дипломатическом фронте сейчас идут дискуссии. В Вашингтоне обсуждают предложения о прекращении огня с рядом условий: восстановление контроля Палестинской администрации, демилитаризация и освобождение заложников. Израиль молчит. А ЦАХАЛ не останавливает продвижение, потому что для армии политическое соглашение без гарантированной демилитаризации — скорее пауза, нежели окончание конфликта. Армия обороны Израиля не готова оставлять за спиной у себя сеть туннелей и вооружённых анклавов, которые завтра вновь станут источником смертельных ударов.

Главный вопрос этой войны — не география и даже не сакральность, а вопрос нормы: может ли боевик использовать ребёнка как живой заслон и при этом претендовать на международную легитимность? Может ли военная стратегия строиться на осознанном смешении гражданского и военного, на использовании школ и больниц в качестве оперативных точек? Ответ на этот вопрос определит не только исход локальной кампании, но и стандарты, по которым мировой порядок будет реагировать в будущем.

Главный вопрос этой войны — не география и даже не сакральность, а вопрос нормы: может ли боевик использовать ребёнка как живой заслон и при этом претендовать на международную легитимность?

Конец этой войны не близок. Перед нами два реальных пути: политическое урегулирование с жёсткими гарантиями безопасности — демилитаризация, контроль над вооружёнными формированиями и международные механизмы верификации, лишающие подпольные структуры их оперативной базы и мотивации прятаться за гражданским населением. Либо бессмысленный цикл ударов и мести, в котором человеческие жизни будут и дальше использоваться как инструмент тактического воздействия и медийного шантажа.

Похоже, что следующий виток кровопролития начнётся там, откуда вчера ушёл последний беженец.