Анатомия революции: ставка не на доверие, а на страх теория революции

47 лет назад, 16 января 1979 года, шах Ирана Мохаммед Реза Пехлеви и его супруга Фарах покидали страну как беглецы. «Боинг-707», который пилотировал сам шах, отрывался от взлетной полосы, а вместе с ним от Ирана отрывалась целая эпоха, уверенная в своей вечности.

Сегодня, на фоне почти гротескной ситуации, когда сын свергнутого монарха говорит о скором возвращении на Родину, а внутри Ирана немало тех, кто готов его поддержать и приветствовать, эта дата перестает быть архивной и требует нового прочтения - без сентиментальности и иллюзий.

Шах, покидая дворец, плакал. На аэродроме - тоже. Потом в интервью объяснял, сколько у него денег. Что их гораздо меньше, чем принято думать

«Революция положила конец шахской абсолютной власти. Она разрушила дворец и похоронила монархию. А началось все с события, которое на первый взгляд казалось совершенно незначительным. Сделав ошибочный шаг, власть обрекла себя на гибель».

Этот абзац я взял из книги «Шахиншах» Рышарда Капущинского - одного из самых беспощадных текстов об исламской революции в Иране. Капущинский, скончавшийся в 2007 году, был свидетелем двадцати восьми революций и государственных переворотов, а потому писал не хронику, а излагал политический диагноз. Его строки и сегодня звучат пугающе точно, словно обращены не к прошлому, а к настоящему.

Принято считать, что революции рождаются из нищеты, голода, бесправия и репрессий. Но мир знает немало стран, где люди десятилетиями живут именно в этих условиях, а революций там как не было, так и нет. Поскольку решающим толчком почти всегда становятся не только страдания, но также слово и действие. Порой это слово недовольных, иногда - роковое слово власти. Поэтому революции, в отличие от переворотов и заговоров, не планируются.

Они случаются.

Принято считать, что революции рождаются из нищеты, голода, бесправия и репрессий. Но мир знает немало стран, где люди десятилетиями живут именно в этих условиях, а революций там как не было, так и нет

Первый признак - уверенность элиты в своей безнаказанности. Элита привыкает к тишине, принимает молчание за согласие, а страх - за лояльность. И когда система рушится, ее представители искренне недоумевают: как же так, еще вчера можно было делать любую мерзость и ни одна душа не возражала?!

Ответ прост и страшен. Все эти годы преступления власти никуда не исчезали, они просто накапливались, впитывались в коллективную память. А потом наступает момент, когда счет предъявляется разом. И предугадать его заранее невозможно – этот момент всегда приходит внезапно.

Революция — это драма. А человек до последнего избегает драм, цепляясь за привычные спокойствие и устроенность. Но однажды слово, жест, ошибка, статья или выстрел превращают скрытую драму в открытую катастрофу.

Капущинский хирургически точно фиксирует этот крошечный, почти невидимый сдвиг, с которого начался конец шахской монархии - 8 января 1978 года. В этот день в правительственной газете «Эттелаат» выходит статья против аятоллы Хомейни. Шаг бессмысленный и ненужный: Хомейни находился в эмиграции в Париже и в тот момент прямой угрозы шаху не представлял.

Хомейни в Париже прямой угрозы власти не представлял, однако...

В статье Хомейни обвиняли в «чужеродности»: мол, его предки пришли из Индии, значит, он не иранец, за ним стоят внешние силы. Второе обвинение было еще циничнее: власть в Иране - якобы самая здоровая и справедливая, а значит, против нее может выступать только больной человек. Из чего следует вывод, что Рухолла Хомейни - психически нездоров.

Когда номер «Эттелаат» дошел до Кума, люди вышли на улицы. Те, кто читал, пересказывали тем, кто был не в курсе. Ничего необычного: подобные обвинения и протесты шахский Иран видел неоднократно. Но на сей раз произошло то, чего не ждали ни власть, ни сами протестующие.

Полиция окружила толпу. Раньше все происходило по отработанному сценарию: крики, угрозы, и люди расходятся. В крайнем случае, удары дубинками, оцепенение, страх и бегство.

Но в этот раз полицейский кричит, а человек стоит и смотрит ему в глаза. Не с мольбой и не с ужасом. Взгляд спокойный, почти холодный. Он смотрит на полицейского, а затем поворачивается к тем, кто рядом. Да, они по-прежнему боятся. Но смелость одного оказывается заразной. Никто не уходит. Полиция кричит, потом начинает кричать еще громче и вдруг замолкает.

Этот миг и был решающим. В нем и полицейский, и человек из толпы поняли одно и то же: страх исчез. Тот самый невидимый третий, всегда стоявший между властью и народом, исчез без звука. До этого страх был союзником полиции и врагом толпы. Теперь его не стало.

Полицейский и человек вдруг стали друг другу абсолютно безразличны. Связь оборвалась. Полиция ушла в участок. Человек остался на площади. И с этого момента он уже не боялся умереть. Все дальнейшее - уже история.

Сегодня в Иране сложилась почти гротескная ситуация, когда сын свергнутого монарха говорит о скором возвращении на Родину, а внутри Ирана немало тех, кто готов его поддержать и приветствовать

Все авторы книг о революциях любят начинать с описаний гниения режимов и жестокости власти. Но начинать следует с психологии. А именно, с текстов о страхе. С ответа на вопрос: как происходит, что обычный человек в одно мгновение перестает бояться и вдруг ощущает себя свободным. И именно без этого ощущения не было бы ни одной революции.

Капущинский безжалостен, описывая в финале своей книги бегство шаха и тот путь, который к нему привел:

«Шах, покидая дворец, плакал. На аэродроме - тоже. Потом в интервью объяснял, сколько у него денег. Что их гораздо меньше, чем принято думать. Как все это ничтожно и жалко…

…Шах создал систему, способную лишь защищаться, но не способную дарить людям радость. В этом заключалась ее главная слабость и причина окончательного краха. Психологическая основа такой системы - презрение властителя к собственному народу, убежденность, что темный народ всегда можно обмануть, бесконечно что-то обещая. Но иранская пословица гласит: обещания важны только для тех, кто в них верит…»

Эта формула пережила шаха Мохаммеда. И, как показывает история Ирана, она переживет любые режимы, делающие ставку не на доверие людей, а на их страх.