Апостолы с аккредитацией

Армянская церковь на прицеле реформ Пашиняна

Армянская церковь - когда-то оплот духовности и хранительница религиозной традиции - ныне все чаще превращается в арену политического торга, площадку для амбициозного лоббизма и инструмент идеологического давления.

Выступление премьер-министра Армении Никола Пашиняна на заседании правительства вызвало бурную реакцию в церковных кругах: он позволил себе назвать церкви страны «чуланизированными». Выражение грубое, но меткое. Там, где прежде звучала литургия, сегодня складированы кровати, обувь и обломки былого величия. Храмы, утратившие свою изначальную миссию, стали складскими помещениями - и по сути, и по духу.

Вместо того чтобы, освободившись от идеологического гнета советского времени, обратиться к подлинному служению обществу, армянская апостольская церковь выбрала другой путь. Заполнив возникший после распада СССР властный вакуум, она стремится превратить любую общественную трибуну в кафедру собственной непогрешимости.
Так духовный институт, призванный сеять веру и примирение, все чаще оказывается на острие политических конфликтов - не как посредник, а как активный игрок. Крестоносное служение заменено борьбой за влияние, а кадило - риторикой давления.
Не успел прозвучать голос Пашиняна, как в унисон взвились церковные иерархи. Архиепископ Аршак Хачатрян бросился защищать «святыню», иерей Асогик Карепетян поспешил напомнить о «памятниках армянской веры» как «величайшем наследии родины», а архиепископ Микаел Аджапахян и вовсе сорвался: «Кто он вообще такой, чтобы еще и церковь делать мишенью?»
Подобная реакция говорит сама за себя. Она ясно демонстрирует, насколько армянская церковь боится утратить монополию на интерпретацию не только морали, но и истории - а подчас и внешней политики.
После второй Карабахской войны риторика духовенства в Армении приобрела все более жесткий, а порой и откровенно агрессивный характер. Католикос Гарегин II организует международные конференции по «сохранению духовного наследия арцаха» - чаще всего в дорогих отелях Швейцарии. Однако за пределами этих залов реальность куда прозаичнее: храмы, расположенные на территории Армении, нередко оказываются в запущенном состоянии, а их помещения используются не по назначению.
Гугаркский епископ Овнан Акопян пошел еще дальше, заявив, что премьер-министр начал «атаку на церковь» синхронно с тем, как Азербайджан якобы выразил недовольство прошедшей в Швейцарии конференцией. Это уже пахнет плохо завуалированной паранойей.
Между тем Пашинян в своем выступлении вовсе не затрагивал вопросы геополитики. Он говорил о банальной хозяйственной несостоятельности церковных структур: о запустении храмов, о нецелевом использовании религиозных помещений, об утрате епархиями административной и нравственной дееспособности.
Поток обвинений в «предательстве», обрушившийся в ответ, лишь подтверждает очевидное: Армянская апостольская церковь рассматривает себя не как духовную институцию, а как независимый квазигосударственный орган - вне светской критики, вне отчетности перед обществом и вне времен.
Но и это еще не все. Армянская церковь пытается монополизировать не только духовное, но и историческое пространство. Предмет «История армянской церкви», преподаваемый в школах, давно стал инструментом идеологической муштры, в которой ученику внушается образ церкви как носителя национальной исключительности. Ни слова о сотрудничестве с террористическими формированиями в 90-е. Ни слова о поддержке сепаратизма в Карабахе. Ни слова о закулисной связи с диаспорой, финансировавшей боевиков, которые взрывали автобусы, поезда метро, убивали дипломатов и мирных жителей.
Да, церковь в Армении отделена от государства, но формально. Фактически же она стремится быть его теневым правителем, проводником старой идеологии, в которой нация, вера и ненависть сплетаются в опасный коктейль. Всякий, кто осмелится задать вопросы, рискует быть назван «предателем», «безродным», «агентом».
Когда религиозный институт теряет чувство меры, он перестает быть оплотом веры - он становится идеологической милицией. Сектой, охраняющей старые символы, но не живую веру. Инквизицией без костров, но с фейсбук-постами. Армянская церковь никогда не была апостольской, т.к. апостолы шли к людям, а не прятались за колокольнями. Они страдали за истину, а не летали бизнес-классом на конференции в Женеве.
Никол Пашинян - не святой и вовсе не безупречный политик, но его открытая попытка поставить под сомнение роль церкви в государстве - поступок, достойный и гуманистической, и политической зрелости. Это не жест разрушителя, а шаг светского реформатора. Он, по сути, отказался дальше участвовать в игре с институцией, которая давно утратила духовную сдержанность и аскетичность, превратившись в музей собственных амбиций.
Возможно, настал момент пересмотреть не только интерьер армянских церквей, но и интерьер самосознания. Пыль, осевшая на старых иконах, - не всегда след времени. Иногда это пепел свобод, принесенных в жертву иллюзии священной непогрешимости.
Но, пожалуй, главный вопрос так никто и не осмеливается задать: а кто вообще уполномочил армянскую церковь говорить от имени всего армянского народа? Откуда это убеждение, что именно она - единственный носитель истины, морали и национального духа? Может быть, потому что ей это просто выгодно?
Сегодня церковь живет не по канонам, а по калькуляции. Она действует по тем же правилам, что и политтехнологи - разве что ряса заменяет галстук. К великому сожалению, армянский храм все реже воспринимается как пространство тишины и молитвы. Все чаще он напоминает мобилизационный пункт - только не для молитвенного собрания, а для очередной политической кампании. Митра стала шлемом идеологического бойца. Каждая нота церковного хора звучит уже не как гимн Богу, а как партитура старой армянской истерии, где весь мир - враг, а сама церковь - вечная жертва.
И чем громче она говорит о «нападках», тем очевиднее становится: под ее мантией давно уже не духовность, а страх потерять контроль. Не вера, не добродетель, а боязнь оказаться вне игры. И, может быть, в этом страхе - главное признание, которое церковь не решается произнести вслух: народ взрослеет, а богословие - нет.