Чайка , подстреленная дважды

В Баку показали спектакль Льва Додина по мотивам пьесы А.П.Чехова

Спектакль «Чайка» в постановке выдающегося российского театрального режиссера Льва Додина открыл театральную программу II Международного фестиваля искусств Baku International Arts Festival (BIAF 2026). Показ состоялся на сцене Азербайджанского государственного академического музыкального театра.

Постановка Малого драматического театра - Театра Европы, созданная по мотивам пьесы А.П.Чехова как самостоятельное сценическое произведение, стала вторым обращением режиссера к этому материалу. Первая «Чайка» МДТ была представлена в 2001 году, нынешняя версия увидела свет в 2022-м. За эту работу Лев Додин удостоен национальной театральной премии «Золотая маска» в номинации «Лучшая работа режиссера».

Чехов говорил, что в его «Чайке» «пять пудов любви». У Додина любви в ней почти не осталось. Ее место заняло призвание. Это спектакль о людях, которых творчество поглотило целиком, и о цене, которую за это платят и они сами, и все, кто оказался рядом.

Режиссер начинает с того, что убирает «лишнее». Из чеховского списка действующих лиц на сцене осталось семеро. Исчезли управляющий Шамраев с женой, а вместе с ними весь быт усадьбы с ее вечными спорами о лошадях. «Есть лошади, нет лошадей…» - скажет потом Додин журналистам, объясняя, почему тратить на это время сегодня не хочется. Но важнее другая потеря: в спектакле нет доктора Дорна. У Чехова это единственный человек, который смотрит на героев со стороны и с сочувствием, единственный, кто расслышал что-то живое в декадентской пьесе Треплева. Убрав Дорна, Додин лишает героев доброго свидетеля. Эта роль переходит к залу, и зрителю уже не спрятаться за чужим сочувствием.

Пространство Александра Боровского - вода и лодки. В первом действии каждый персонаж занимает свою отдельную лодку и перебирается в чужую, балансируя и с трудом удерживая равновесие. Это точная метафора творческого существования: каждое слово произносится на зыбкой опоре, каждая встреча грозит падением. Во втором действии, спустя два года, лодки перевернуты днищем вверх, и герои ходят по ним уверенно и твердо. Здесь, пожалуй, главный парадокс спектакля. Устойчивость приходит только тогда, когда плыть уже некуда. Твердая почва под ногами означает не зрелость, а конец пути. Равновесие обретает тот, кто перестал двигаться.

Над озером кричат чайки, и герои время от времени передразнивают их - взмахи крыльев, птичьи голоса. Но сидят они в лодках. Лодка - изобретение человека, который не умеет летать: она позволяет держаться на воде, но не подняться над ней. В этом весь додинский образ художника. Он всю жизнь изображает полет, оставаясь на зыбкой поверхности. Чайкой у Чехова называет себя одна Нина, но в спектакле Додина подражать птице пытаются все. И никто не взлетает.

Аркадина Елизаветы Боярской и Тригорин Игоря Черневича - не столько влюбленная пара, сколько единый организм. Режиссер делит реплики Тригорина между ними двоими, и они говорят в один голос, подхватывая фразы друг друга, а однажды по ошибке надевают чужую одежду. Так звучат люди, которых связывает не страсть, а ремесло. Аркадина защищает Тригорина как источник смысла собственной жизни. В этом мире ничего другого у нее нет. «Награда и крест» - так определяет творчество сама Боярская, и ее героиня несет обе ноши, не позволяя себе слабости.

Монолог о «мировой душе» в спектакле звучит дважды. Сначала его читает Нина - хрупкий эксперимент, осмеянный публикой. Потом Треплев - и это уже не опыт, а приговор. Высмеянный текст оказывается единственным, что переживет всех персонажей: пророчество об опустевшей, холодной Земле становится подлинным эпилогом спектакля. Треплев услышал правду о мире, но не поверил в себя. «Я не верую» - для Додина это и есть его настоящая катастрофа.

Финал собирает спектакль в кольцо. Узнав о выстреле, Тригорин прежде всего записывает сказанное в свою книжку. Смерть попадает в записную книжку раньше, чем в сердце. А затем он объявляет залу: «Чайка». Комедия». Пьеса, которую мы только что видели, рождается в эту минуту, из чужой гибели. Чеховское жанровое определение перестает быть загадкой. Это холодный, точный взгляд писателя, без которого не бывает литературы. И Додин оставляет открытым вопрос: можно ли такой взгляд оправдать?

Ответ, возможно, в самом Додине. Полвека он строит театр, где спектакли рождаются годами и где репетиция важнее любого чужого премьерного вечера. Он сам живет по закону, который исследует в «Чайке»: дело превыше всего. Но между ним и его героями есть решающее различие - вера. «Всегда есть надежда», - говорит мастер о восемнадцатилетнем юноше, который, может быть, уже пишет где-то свою первую пьесу. Есть в этой постановке и парадокс, касающийся самого режиссера. Двадцать лет назад Додин сохранил в «Чайке» каждую запятую, а теперь перекроил пьесу: убрал персонажей, раздал реплики заново, сочинил собственный текст поверх чеховского. То есть сделал ровно то, чего требовал Треплев: «Нужны новые формы». Мастер, которому почти восемьдесят, поступает как самый молодой бунтарь пьесы. Додин - это Треплев, который выжил. Он нашел новые формы и сохранил то, чего не хватило чеховскому герою: веру. Тригорин записывает чужие жизни. Додин ждет, что кто-то напишет новую.

Накануне бакинского показа лауреат государственных премий РФ, народный артист Лев Додин и исполнительница роли Аркадиной, известная актриса театра и кино, заслуженная артистка РФ Елизавета Боярская ответили на вопросы журналистов.

Лев Додин: Хороший спектакль - это огромное чудо

- Лев Абрамович, вы вновь обращаетесь к «Чайке» спустя двадцать лет. Неужели в первой постановке было сказано не все? Или со временем пришло новое понимание Чехова?

- Прежде всего, со временем меняемся мы сами. Становимся ли мы лучше или хуже, умнее или глупее - вопрос открытый, но, во всяком случае, мы становимся другими. Вместе с нами меняется и время, возникают совершенно новые вопросы к себе и к эпохе. А Чехов - писатель и драматург, который всегда немного опережает свое время. Задавать вопросы времени и себе, пожалуй, продуктивнее всего именно через Чехова, если воспользоваться деловым термином. Конечно, многое изменилось. За двадцать лет важным стало другое. А что именно, станет понятно в спектакле - или не станет.

- Чехов определил жанр «Чайки» как комедию. Однако, судя по выразительной сценографии Александра Боровского, ваш спектакль далек от комедии. Или комическое начало в нем все же присутствует?

- Чехов называет комедиями произведения, которые на первый взгляд таковыми не кажутся. Но на самом деле это комедия жизни, большая комедия, родственная шекспировской. В ней нельзя смеяться без остановки: часто приходится плакать сквозь смех и смеяться сквозь слезы. Или просто сидеть и думать о себе. Наша жизнь, к сожалению, полна иронии и юмора. Поэтому, узнавая в спектакле что-то о себе, мы улыбаемся - порой горько, а порой, возможно, и весело.

- Где, на ваш взгляд, проходит граница между уважением к драматургу и режиссерской свободой? Как вы решаете, что от какого-то персонажа можно отказаться, а кому-то дать новые реплики?

- В первой постановке двадцать лет назад мы старались сохранить каждую запятую. Так что свой долг перед Антоном Павловичем, считаю, я выполнил. Время действительно меняется. Каким бы замечательным ни был драматург, в его тексте всегда есть детали, принадлежащие исключительно его эпохе, - подробности быта. Есть лошади или нет лошадей…Тратить на это сегодня время и мысли не хочется. Что-то уходит на второй план, а что-то хочется максимально увеличить - то, что, как мне кажется, было принципиально важным и для самого Чехова. Но провести здесь четкую границу невозможно. Ее определяют только интуиция и собственное чувство. Ты эту границу ощущаешь, другой будет негодовать, третий поймет, а четвертый решит, что изменений слишком мало и переделать нужно все. Границы зыбки: они зависят от понимания, взгляда и вкуса.

- Какая из двух «Чаек» далась вам труднее?

- Любой спектакль дается нелегко. Проходит время, и трудности забываются, остаются в основном светлые воспоминания. Но само рождение спектакля - поверьте, я не кокетничаю - всегда мучительно. Поэтому труднее дались оба.

- Насколько важны сегодня такие проекты, как Baku International Arts Festival?

- Чрезвычайно важны, особенно сейчас. Не люблю официальных формулировок, но культурные связи, взаимопроникновение и взаимопонимание культур сегодня серьезно осложнились. Мы живем в сложный период истории, и проблески искусства, их поддержка - огромное дело. Я благодарен за то, что такой фестиваль существует и что мы стали его частью. И вообще я рад, что мы в Баку.

- Какое впечатление произвели на вас бакинская сцена и сам город?

- Прекрасное. Театр настолько красивый и роскошный, что хочется соответствовать.

- После множества спектаклей, фестивалей и наград что еще способно удивить вас в театральном мире?

- Хороший спектакль. Мы плохо осознаем, что хороший спектакль - это огромное чудо. Средний спектакль - уже замечательно, посредственный - норма, ведь сотворить чудо удается редко. За свою, увы, уже немалую жизнь я помню лишь несколько таких чудес. Их на самом деле не так много.

- Бываете ли вы на спектаклях молодых режиссеров?

- Бываю, но, к сожалению, очень редко. Всегда приходится выбирать между чужим спектаклем и собственной репетицией, и чаще выбор делается в пользу репетиции. Но на некоторые работы молодых я себя буквально вытаскиваю. Во всяком случае, читаю все, что о них пишут. И если что-то по-настоящему заинтересует, обязательно иду смотреть.

- Как вы оцениваете состояние театральной критики?

- Лично мне не хватает глубины анализа происходящего как в российском, так и в мировом театре. Я говорю о критике в международном масштабе, не только о российской. Бакинскую, к сожалению, пока не знаю - скоро узнаю и скажу, нравится ли она мне. Порой ощущается ангажированность критики, ее зависимость от того или иного взгляда, того или иного круга, и это огорчает. Но больше всего катастрофически не хватает описания спектаклей. Постановки шестидесятых годов описаны замечательно, а сегодняшние почти нет: кратко излагается концепция, делается пара замечаний об образах - и все. А ведь критики не только исследуют суть спектакля - они создают историю театра.

- Радует ли вас современная российская драматургия?

- То, что мне известно, к сожалению, не радует, и уже довольно давно. Возможно, я знаю недостаточно. Но надежда остается всегда. Свою первую пьесу, «Платонова», Чехов написал в восемнадцать лет, и ее, как известно, отвергли. Всегда хочется верить, что где-то сейчас восемнадцатилетний юноша пишет свою первую пьесу. И мы ждем. Может быть, когда-нибудь дождемся.

Елизавета Боярская: «Творчество - это и награда, и крест»

- Аркадину играли многие великие актрисы. В чем особенность вашей героини и о чем для вас эта история?

- Мне сложно судить, потому что спектакль со стороны я не видела. Конечно, для меня она единственная и неповторимая. Это сочинение Льва Додина по пьесе Антона Павловича Чехова, поэтому на первый план здесь выходят свои темы. Для меня самая важная из них - тема предназначения в творчестве. Для людей, обреченных на творчество, оно и радость, и награда, и крест, ведь все остальное отходит на второй план: семья, отношения с детьми, личная жизнь.

Тригорин и Аркадина занимаются искусством, потому что не могут иначе. Им важно быть проводниками, быть созвучными времени, говорить о людях и о человеческой боли. Для них главное - о чем они говорят, а не как их принимают, хвалят или ругают. А в сыне Аркадина видит, что ему важна оценка, и с этим она категорически не согласна. Поэтому Треплев и терпит крах: он понимает, что у него нет предназначения. Одни из важнейших слов в пьесе: «Веруй и неси свой крест». А Треплев не верует, и он единственный, кто не справляется с этой ношей. Справиться с ней по-настоящему готов не каждый художник.

- Лев Абрамович - ваш мастер со студенческих лет, и в его театре вы служите больше двадцати лет. Вы уже понимаете друг друга с полуслова, или каждая новая работа становится открытием для вас обоих?

- Действительно, я под крылом Льва Абрамовича уже больше двадцати лет, с первых шагов в профессии, с шестнадцати лет. И каждый раз, приступая к новому произведению, я думаю, что ничего не понимаю в этом деле и не понимаю, как вообще попала в профессию. Я перечитываю текст, который читала множество раз, и чем больше читаю, тем меньше понимаю. Но со временем все понемногу открывается.

- С каким чувством, по-вашему, зритель выйдет из зала после «Чайки»?

- У каждого будут свои впечатления. Это может быть что-то совсем неожиданное. Кому-то захочется позвонить маме и сказать: «Прости меня, я был неправ». Кто-то решит бросить работу. А кто-то поймет, что занимается самым важным делом на свете и ни на что его не променяет. Ради этого мы и выходим на сцену.

- Каким вам показался бакинский театр?

- С архитектурной точки зрения это безупречное, красивейшее здание, очень красивый зал. Говорят, здесь замечательная акустика, но о технической стороне скажу после репетиции, мы еще не были на сцене. Закулисная часть уютная, персонал приветливый. Мы здесь в гостях, но чувствуем себя как дома.