Чернобыль глазами пилота: как экипаж из Баку оказался в зоне трагедии АНАЛИТИКА

О том, что 26 апреля 1986 года произошла катастрофа, масштабы которой окажутся беспрецедентными для мировой атомной энергетики, советские граждане узнали не сразу. Информация просачивалась с задержкой, дозированно, и зачастую, уже после того, как радиоактивное облако пересекло границы и было зафиксировано в Европе. 

В ту ночь на четвертом энергоблоке Чернобыльской АЭС проводился эксперимент, который должен был подтвердить безопасность работы реактора в нестандартных условиях. Но вместо контролируемого теста произошла цепочка ошибок, наложившаяся на конструктивные особенности реактора РБМК. В результате, резкий скачок мощности, разрушение активной зоны и два взрыва, разорвавшие реактор. В небо выбросило огромное количество радиоактивных веществ.

Первые часы после аварии прошли в условиях почти полного непонимания происходящего. Пожарные, прибывшие на место, не знали, с чем имеют дело. Они тушили пламя, не имея элементарной защиты от радиации. Многие из них позже стали первыми жертвами лучевой болезни.

Официальные данные фиксируют: непосредственно при взрыве погибли два человека, еще 31 — в течение ближайших недель от острой лучевой болезни. Но этим трагедия не ограничилась. В ликвидации последствий участвовали около 600 тысяч человек: от военных до инженеров и добровольцев. Для многих из них участие в этих работах стало приговором.

Радиоактивное загрязнение затронуло колоссальные территории. По разным оценкам, воздействию подверглись около 8,4 миллиона человек в Украине, Беларуси и России. Были эвакуированы сотни тысяч жителей, однако миллионы продолжили жить в условиях длительного радиационного воздействия.

При этом масштаб катастрофы долгое время оставался недосказанным. Первые официальные сообщения появились лишь спустя несколько дней, а полная картина стала проясняться значительно позже. До этого момента люди жили обычной жизнью: выходили на улицы, участвовали в демонстрациях, не зная, что уже находятся под воздействием опасных радионуклидов.

Чернобыль стал не только катастрофой, но и водоразделом. После него изменилось отношение к атомной энергетике, к вопросам безопасности, к цене человеческой ошибки. И даже спустя 40 лет эта история остается незавершенной — не только в научном, но и в человеческом измерении.

А за сухими цифрами и архивными сводкамиживые свидетельства тех, кто оказался рядом с крупнейшей катастрофой мирного атома, даже не осознавая этого.

Vesti.az побеседовали с заслуженным летчиком Азербайджана Таиром Агагулиевым — пилотом с 40-летним стажем и налетом более 20 тысяч часов, который в апреле 1986 года оказался в эпицентре событий, связанных с Чернобыльской аварией. 

«Человек может забыть какую-то мелочь и это в дальнейшем приведет к трагическим последствиям. Поэтому у пилотов все построено на контрольных картах проверок. Штурман читает, остальные подтверждают: командир, второй пилот, бортинженер, включенный бортовой магнитофон… В авиации точность и дисциплина – это вопрос жизни и смерти. Но в ту ночь, 26 апреля, трагедия произошла не в воздухе…», - рассказывает летчик.

Таир Агагулиев вспоминает, что это был обычный плановый полет в Германию с дозаправкой в Борисполе, куда на срочную службу в армию отправляли новобранцев. Оттуда бакинский борт забирал уже отслуживших ребят и напрямую направлялся в Баку.   

«Мы как раз были в Борисполе. 25 апреля прилетели, ночевали в гостинице. Я тогда только начинал летать на Ту-154, был вторым пилотом. Лежим, спим. И вдруг, где-то в час ночи,командир падает с кровати. Просто падает. Никакого землетрясения, ничего. До сих пор не могу объяснить, что это было. Позже станет известно: примерно в это же время на Чернобыльской АЭС произошел взрыв.

Утром мы ничего не знали. Вообще ничего. Поехали в город, как обычно. Тогда ведь за границей нам давали копейки. Мы покупали сигареты, водку, обменивали на вещи в гарнизонных магазинах. У меня как раз сын родился, хотелось что-то привезти, а в Германии были очень красивые детские вещи. О катастрофе вообще не говорили. В автобусе, уже на обратной дороге в аэропорт, кто-то сказал, что был взрыв.Буквально пару фраз и вдруг водитель берет микрофон: «Прекратите разговоры, никаких взрывов не было». Жестко, без объяснений. Но мы уже чувствовали — что-то произошло», — вспоминает Агагулиев.

Вокруг аэропорта все было оцеплено, стоялисолдаты с автоматами. Пропускали только тех, у кого билеты. Машины, автобусы, провожатых разворачивали. Бакинский экипаж показал удостоверения и их пустили, но велели отправляться сразу в аэропортовскую гостиницу и ждать там вылета. До аэропорта летчикам пришлось идти пешком шесть-семь километров. Вокруг стояла техника, было много военных и становилось понятно, что произошло нечто действительно серьезное.

«В гостинице последовали первые негласные инструкции: окна не открывать; воду из-под крана не пить; сидеть и ждать. Сказали под большим секретом, что «чрезвычайное происшествие на атомной станции». Но что именно, никто толком не объяснял. Из окон гостиницы было видно, что прилеты рейсов продолжаются…

Мы тоже вылетели в Германию, как и было запланировано. И там уже наши военные начали расспрашивать нас: что случилось? Информация просачивалась, как ни скрывай»,- продолжает Таир-муаллим.

Обратный рейс стал для летчика одним из самых тяжелых воспоминаний:

«Мы забрали в Германии 170 демобилизованных солдат. Ребята отслужили два года, радостные, едут домой… И вдруг — приказ садиться в Борисполе. Без объяснений. Просто приказ, а они не обсуждаются. Посадили. Всех выгрузили. И прямо с аэродрома погрузили в военные машины и отправили на ликвидацию. …Я до сих пор думаю о них. Что с ними стало? Наверняка многие получили облучение… Это же такая вещь — ее не видно, не чувствуешь, а последствия страшные».

«Следующий рейс оказался для нас еще тяжелее. Нам дали самолет, уже загруженный. Кого повезем – не сказали. Захожу в салон, а там дети. Около 300 человек. По двое в кресле, пристегнуты. Маленькие, лет по 10–12. Тишина такая, что страшно. У каждого сумка с именем, фамилией, годом рождения. Их эвакуировали.

Дети летели в Баку. Их сразу распределили по лагерям. Они должны были месяц пробыть в Азербайджане, но остались на все лето. Мы тогда вообще не понимали, что происходит. А они, эти притихшие ребятки, уже знали: их вывозят из зоны», - рассказывает наш собеседник.

По словам Таира Агагулиева, по возвращении экипаж проверяли на радиацию. В Баку их теперьвстречали с приборами. Проверяли каждого, самолет тоже. 

«Нам повезло — мы не получили дозу. Но я до сих пор думаю: а дети? А те солдаты?

Часто вспоминаю и другой эпизод, уже рассказанный коллегами. В Москву доставляли тяжело облученных людей. Самолет Ил-62. Пассажиры — в пижамах, многих на носилках. И когда прилетели в Москву, в больницу отправили не только их, но и весь экипаж. Они сами получили облучение», - говорит летчик.

Сегодня, спустя 40 лет, многое стало известно. Но для тех, кто оказался внутри тех событий, многое так и осталось недосказанным.

«Нам тогда сказали: зона будет закрыта 30 лет, — говорит Агагулиев. — Прошло уже 40, а она до сих пор не вернулась к жизни. Это о многом говорит.

Сейчас люди пугают друг друга ядерным оружием. Но они не понимают, что это такое. Одна такая катастрофа — и последствия на десятилетия. А при чем тут обычные люди? Почему они должны за это платить?», - резюмирует свой рассказ Таир-муаллим.

***

Трагедия превратила Чернобыль одновременно и в запретную территорию, и в почти мифологическое пространство, к которому сегодня тянутся режиссеры, писатели и исследователи. 

В руинах Припяти — слишком много символов: артефактов, застывших во времени, и следов распада, которые работают сильнее любой метафоры. Здесь вспоминают библейскую Полынь и видят тот самый невидимый рок, знакомый по античным трагедиям.

Здесь же, один из самых мощных символических взрывов конца XX века, произошедший буквально накануне крушения системы, которую тогда считали вечной. Чернобыль стал и предупреждением о разрыве между технологическим прогрессом и человеческой ответственностью, и иллюстрацией кризиса управляемости государства. Это был своего рода ядерный синтез новой реальности и одновременный распад старой. 

И еще тысячи частных историй, в которых каждая жизнь обретала абсолютную ценность, но на фоне радиации оказывалась пугающе уязвимой...