Хаменеи обращается к Пехлеви: традиции Кербелы с символами Персеполя горячая тема

После скоротечной, но болезненной войны с Израилем, к которой на время присоединились США, руководство Исламской Республики Иран пересматривает основы своего идеологического нарратива.

Иранская власть стремительно обращается к символам, ранее чуждым её официальной религиозной риторике -  к патриотическим гимнам, доисламскому фольклору и даже культурному наследию до революции 1979 года. Цель — перенаправить общественное возмущение и страх в русло государственной лояльности.

Но за этими, на первый взгляд, декоративными изменениями скрывается более глубокий процесс - трансформация легитимности власти на фоне потери социального капитала.

В Иране возвращают реликты периода Пехлеви

Верховный лидер аятолла Али Хаменеи, ранее неуклонно отождествлявший государство с исламской революцией, теперь использует патриотическую лексику, ассоциировавшуюся с монархическим прошлым. На траурной церемонии по Тасуа в присутствии рахбара прозвучала песня «Эй, Иран», когда-то находившаяся почти под запретом. Это был не просто жест, а попытка восстановить национальное единство в условиях, когда религиозная риторика больше не выполняет цементирующую функцию.

Иран не впервые обращается в кризисные периоды к национализму. Подобное, в частности, происходило в конце ирано-иракской войны. Однако нынешнее слияние шиитской идентичности с доисламской иранской символикой (образ Араша-стрелка, фигура Шапура I) выглядит уже не как временная тактика, а как стратегический сдвиг в идеологической парадигме.

Контекст этой трансформации предельно ясен: к моменту израильских ударов Иран находился на грани социального взрыва. Экономический кризис, перебои с водой, топливом и электричеством, усиливающиеся репрессии — всё это вело к новой волне протестов. Однако внешняя агрессия позволила режиму сменить повестку.

На траурной церемонии по Тасуа в присутствии рахбара прозвучала песня «Эй, Иран», когда-то находившаяся почти под запретом

Призывы США и Израиля к иранцам восстать против власти, прозвучавшие сразу после начала боевых действий, парадоксальным образом сыграли на руку режиму. Даже те, кто был критически настроен к власти, предпочли воздержаться от протестов: страх перед «чужими переменами» оказался сильнее внутреннего недовольства.

Сейчас мы наблюдаем в Иране мобилизационный патриотизм — политическую конструкцию, в которой угроза извне используется как оправдание внутреннего давления.

Все это вызывает резонный вопрос: речь идёт о подлинном ренессансе национального самосознания или, все-таки, о поверхностной пропаганде?

Ответ, скорее всего, лежит в третьей плоскости. Это не ренессанс и не пропаганда, а инструмент выживания власти, стремящейся заменить изношенный религиозный дискурс новым, более универсальным патриотическим нарративом.

Как справедливо отметил в интервью The New York Times профессор Али Ансари, «революционное руководство осознало, что в трудные моменты необходимо прибегать к националистической риторике, чтобы объединить народ».

Вопрос лишь в том, насколько долгосрочным окажется этот ресурс? И выдержит ли он нарастающий разрыв между обществом и государством?

Иранская теократия, похоже, делает ставку на синтез — на попытку совместить традиции Кербелы с символами Персеполя

Сегодняшний иранский национализм — не проявление воли народа, а инструмент политического выживания элит. Его эффективность будет зависеть от того, смогут ли власти органично встроить обновлённые символы в повседневную культуру, не разрушив при этом собственные религиозные устои.

Как показывает опыт последних месяцев, даже авторитарные режимы вынуждены адаптировать идеологию. Иранская теократия, похоже, делает ставку на синтез — на попытку совместить традиции Кербелы с символами Персеполя.

А вот ответа на вопрос, станет ли это платформой для национальной консолидации или лишь отложит социальный кризис, пока нет.