Истина исчезла первой. Бог растворился в страхе. Остаётся только Вождь слово публицисту

«Ты думаешь, что создал человека, когда подчинил его? Нет. Ты лишь согнул его. А человек — это то, что сопротивляется. Он есть только тогда, когда говорит «нет».

Эти слова принадлежат Антуану де Сент-Экзюпери и взяты из его последнего, так и не завершенного романа «Цитадель».

Мы живём в эпоху, когда ненависть перестала быть стигмой и стала валютой. Ярость и агрессия больше не порицаются — напротив, они институционализированы, возведены в ранг добродетели и с энтузиазмом встраиваются в повседневность. Они уже не просто вспышки тёмных инстинктов — это логика улицы, манифест масс, норма государственной речи. Гуманизм и эмпатия утратили вес, звучат теперь как реликвии прошлого, как выцветшие слова со страниц пыльных словарей. Мы живём в мире, где Абу-Грейб стал не кошмаром, а лекалом. Где «Гараж Олимпио» — не предупреждение, а руководство к действию.

Антуан де Сент-Экзюпери дописал: Человек есть только тогда, когда говорит "нет"

Ещё в 1968 году Ингмар Бергман в фильме «Стыд» говорил без слов: всё, что начинается с ненависти, неизбежно кончается унижением — личным, национальным, историческим.

В том же году фотограф Эдди Адамс сделал один- единственный снимок, способный разрушить иллюзии человечества – генерал Нгуен Нгок Лоан, стреляющий посреди улицы в голову человеку со связанными руками. Эта фотография стала иконой безысходности. Палач, чей выстрел навечно застыл в объективе, до конца своих дней не смог смыть с себя ужас этого кадра. Но сегодняшний мир такие сцены не отвергает. Мало того, он их репродуцирует, он ими торгует.

Пытка стала контентом, убийство — спектаклем, война — сериалом без конца и без катарсиса, ненависть монетизируется, как акция на бирже, а “лайки” и просмотры теперь важнее жалоб и протестов. Будто над человечеством проводится чудовищный эксперимент по выжиганию из него всего человеческого, и каждый день мы приближаемся к его финалу. К тому самому, когда положение Гоббса «человек человеку волк» перестанет быть философским афоризмом и обретет плоть единственно допустимой формулы политической онтологии.

Современные убийцы не скрываются в тени — они действуют открыто, как крестоносцы, получившие индульгенцию. Они уже не просят прощения, а требуют уважения. В фильме Джошуа Оппенгеймера «Акт убийства» ветераны массовых расправ в Индонезии позируют перед камерой, словно актёры на съёмках боевика, рассказывая, как за месяц смогли уничтожить миллион человек. Но убийцы в фильме Оппенгеймера — уголовники и маргиналы, специально выпущенные из тюрем для грязной работы. Сегодня же эту работу выполняют люди утончённые, читающие Пруста, слушающие Моцарта, обсуждающие Хайдеггера. Преступление больше не требует тупости — оно требует убеждённости.

Генерал Нгуен Нгок Лоан, стреляющий посреди улицы в голову человеку со связанными руками. Эта фотография стала иконой безысходности

Иосиф Бродский как-то сказал, что человек, читающий хорошие книги, не может быть плохим. Но история XX и XXI веков сокрушила эту наивную веру. Образованность больше не является гарантом нравственности. Зло стало повседневным. Палачи читают Рильке, пока ждут признаний. Они вежливы, пунктуальны, хорошо воспитаны. И всё так же бездушны.

Жестокость стала технологией, которая не требует демонов — только дисциплины. В Уругвае 1960–80-х годов это уже понимали. В рассказе «Слушать Моцарта» прозаик Марио Бенедетти рисует безукоризненно точный портрет эстетствующего палача. Капитан Монтес, воспитанный и мыслящий, оправдывает свои преступления стройной теорией, в соответствии с которой он не зверь, а инструмент. Он не садист, поскольку служит идее. А потому не испытывает удовольствия от боли, которую причиняет своим жертвам, а просто выполняет приказы.

Но это ложь. Монтес испытывает облегчение, когда пленник начинает говорить. Он радуется, когда «какой-нибудь дурак» молит о пощаде. Он верит, что цель оправдывает средства, хотя давно забыл, в чём состоит цель. Он шестеренка, болт, винтик в механизме. Он не задаёт вопросов, ведь ему внушили, что перед ним — враги.

Но кто тогда его друзья?

Точно не полковник Очоа, его начальник, который ежедневно унижает капитана, требует всё большей жестокости и презирает его за «слабость». Чтобы выжить, Монтес должен быть не просто жестоким — он должен превосходить в жестокости самого себя и стать машиной. Отказ невозможен. Кто отказывается — становится изгоем, предателем, безработным. Тех, кто не может пытать, ломают, кто не хочет это делать — уничтожают.

В фильме Джошуа Оппенгеймера «Акт убийства» ветераны массовых расправ в Индонезии позируют перед камерой

Жена Монтеса, Аманда, знает, что делает ее супруг. Она не задаёт вопросов потому, что боится. Боится мести, будущего, боится, что однажды всё это вернётся в ее дом.

Однажды Монтес вырывал зубы у молодой девушки. А потом, закончив очередной «допрос», ампутировал мужчине яички. Аманда этого не видела, но она знает об этом. В ее доме пахнет не только страхом — в нём уже явственно ощущается привкус крови.

Когда-то капитан Монтес верил в святую троицу — в Бога, Вождя и Истину. Истина исчезла первой. Бог растворился в страхе. Остаётся только Вождь. Безликость власти — вот чему служит Монтес.

Палачи ненавидят друг друга. Очоа презирает Монтеса за вопрос о собственной дочери, которая ушла в подполье и стала партизанкой, врагом режима. Теперь полковник пытает ее друзей. А завтра будет пытать и собственную дочь. И он найдёт для этого нужные слова, сказав перед пыткой: «ради Родины».

Хорхито, сын капитана Монтеса, однажды спросит:

- Папа, ты правда пытаешь людей?

- Кто тебе сказал эту чушь?

- В школе говорят.

Монтес пытается оправдаться:

- Это ложь. Мы просто защищаемся. Эти люди опасны. Порой их нужно припугнуть…

- Значит, ты всё-таки их пытаешь? — не отступает сын. И начинает перечислять мерзкие, гнусные формы пыток. Не со зла — из детского желания понять.

Монтес злится:

- Кто тебе это рассказал?

- А если я назову имена, ты и их замучаешь?

Этот диалог — не вымысел, а семя, прорастающее в каждом доме, где правда прячется за шторами. В каждом доме, где ложь становится единственным способом сохранить семью.

А конец рассказа — это приговор эпохе. Не финал, а безысходность. Бенедетти не ставит точку, он оставляет многоточие. Потому что зло не кончается, оно просто переходит из рук в руки.

«…И тут малыш с некоторым усилием произносит: “Но, папа…”

А ты гладишь его по затылку, слегка надавливая на шею, потом, окончательно отрекшись от Моцарта, безжалостно сжимаешь её — и в уютном, пустом доме слышен только твой холодный, неумолимый голос: Понял, гадёныш?…»

Палач всегда найдёт ученика. И однажды ученик превзойдёт отца.