Кремлёвский синдром: Россия требует капитуляции Европы

Есть одна характерная фраза, которую зрители наверняка не раз слышали в криминальных сериалах: «Ты находишься не в том положении, чтобы диктовать условия». Её обычно произносит персонаж, который уверен, что обладает достаточной силой, связями и влиянием, чтобы распоряжаться чужой судьбой. Похоже, российская внешняя политика настолько прониклась атмосферой криминального телевидения, что Кремль решил перенести эту психологию на международные отношения. Разница лишь в том, что в сериале подобные разговоры заканчиваются разборками между несколькими персонажами, а в реальной политике они способны привести к войнам, разрушению экономик и гибели тысяч людей. Москва, судя по последним сообщениям, по-прежнему считает, что независимые государства должны не самостоятельно определять своё будущее, а предварительно согласовывать его с российским руководством.

Поводом для очередного разговора о политических амбициях Кремля стала публикация немецкого издания BILD о предложениях российских представителей, обсуждавшихся в неофициальных переговорных кругах в Абу-Даби. Согласно этой информации, Москва хочет не просто закрепить за собой оккупированные украинские территории и получить весь Донбасс, включая районы, которые российская армия не контролирует. Кремлёвские требования якобы распространяются также на Финляндию, страны Балтии и Молдову. Финляндия должна покинуть НАТО, в Эстонии, Латвии и Литве не должно быть военных баз Альянса, а Молдова должна превратиться в федерацию с участием Гагаузии и Приднестровья, которым при определённых обстоятельствах предоставлялась бы возможность проведения референдумов о независимости. Украине, помимо территориальных уступок и отказа от НАТО, предлагается демилитаризация портов Одессы и Николаева. Взамен Москва якобы готова вывести ядерное оружие из Беларуси, отказаться от размещения там ракет средней дальности и вывести российские войска из Приднестровья. Важно подчеркнуть: это сведения о неофициальных предложениях, а не подтверждённый окончательный документ Кремля. Но даже сама логика приписываемого Москве проекта весьма показательна: Россия предлагает другим странам ограничить собственный суверенитет, представляя это как новую архитектуру европейской безопасности.

Особенно впечатляет российская претензия на право определять, в каком военном союзе должна состоять Финляндия. Хельсинки самостоятельно принял решение о вступлении в НАТО после полномасштабного российского вторжения в Украину. Финны не просили Москву разрешить им укреплять собственную безопасность и не обязаны получать российское согласие на выбор союзников. Более того, именно действия Кремля стали одним из главных факторов изменения финской политики безопасности. Получается своеобразная геополитическая комедия: государство предпринимает военную авантюру против соседа, после чего соседние страны начинают искать дополнительные гарантии безопасности, а Москва возмущается, что её действия вызвали именно те последствия, которых она якобы хотела избежать. В политике это называется стратегическим просчётом. В обычной жизни — сначала разбить соседу окно, а потом требовать, чтобы он перестал устанавливать сигнализацию.

С требованиями к Эстонии, Латвии и Литве ситуация ещё показательнее. Три независимых государства, имеющие собственную историю, правительства, население и международные обязательства, почему-то должны принимать решения о своей безопасности исходя из представлений российского руководства. Это уже не дипломатия, а попытка восстановить систему политического подчинения, в которой соседям разрешено быть независимыми только до тех пор, пока их независимость не раздражает Москву. Именно здесь проявляется фундаментальная проблема российской внешнеполитической философии: Кремль продолжает воспринимать распад СССР не как окончание имперской системы, а как историческую несправедливость, которую необходимо исправить. Но международные границы не являются черновиками, которые можно переписывать по настроению руководства одной страны. И Финляндия, и страны Балтии имеют такое же право на безопасность, как и Россия, только это право не означает, что они обязаны спрашивать у неё разрешения.

Не менее цинично выглядит идея федерализации Молдовы на условиях, которые, согласно публикации, могли бы дать Приднестровью и Гагаузии дополнительные возможности для отделения. Подобная конструкция способна превратить внутренние политические механизмы страны в инструмент внешнего давления. Москва десятилетиями не выполняет обязательства по выводу своих войск из Приднестровья, но теперь, если верить описанию предложений, готова представить их уход как встречную уступку в обмен на политическое переустройство Молдовы. Получается удивительная бухгалтерия: сначала создаётся и поддерживается проблема, затем её сохранение превращается в предмет торга, а возможное устранение объявляется великодушным жестом. Это напоминает человека, который удерживает чужую дверь закрытой, а потом требует благодарности за обещание когда-нибудь открыть её. При этом вопрос о том, почему вообще судьба Молдовы должна обсуждаться без свободного согласия её граждан, остаётся главным.

Но за внешнеполитической самоуверенностью Кремля всё отчётливее проступает проблема, которую невозможно устранить ни телевизионными выступлениями, ни громкими заявлениями о мировом статусе России. Страна сталкивается с нарастающим давлением на собственную экономическую и энергетическую инфраструктуру. По данным Reuters от 9 ноября, после украинских ударов по восьми крупным нефтеперерабатывающим предприятиям за две недели ограничения продажи топлива вновь появились как минимум в шести российских регионах. В Карелии на отдельных заправках ограничили объём покупки бензина до 30 литров и дизельного топлива до 50 литров за одну операцию, запретив продажу топлива в канистрах. Аналогичные ограничения сообщались в ряде других регионов. Международное энергетическое агентство ещё в сентябрьском анализе отмечало, что в июне российская переработка нефти опустилась примерно до 3,8 миллиона баррелей в сутки — минимального уровня более чем за двадцать лет, а производство бензина и дизеля заметно сократилось относительно предыдущего года. Это уже не просто неприятности отдельной нефтяной компании. Это серьёзное испытание для государства, которое десятилетиями строило значительную часть своей экономической модели вокруг энергетических ресурсов.

И здесь возникает вопрос, который российская пропаганда предпочитает обходить стороной: сколько ещё может продолжаться война, если сама инфраструктура, обеспечивающая внутреннюю экономическую устойчивость страны, становится всё более уязвимой? Украина расширила возможности дальних беспилотных ударов, а российская нефтепереработка вынуждена одновременно решать проблемы ремонта, защиты предприятий и обеспечения внутреннего рынка. 13 ноября Reuters сообщил об ударе по промышленной зоне Волгограда, где расположены крупный нефтеперерабатывающий завод «Лукойла» и другие объекты. Власти подтвердили гибель людей, однако поражение самого НПЗ на момент публикации независимо подтверждено не было. Это существенная оговорка, но общая тенденция от этого не исчезает. Если раньше российское руководство могло рассматривать нефтяную инфраструктуру как практически неуязвимый источник финансовой и энергетической стабильности, то теперь ей приходится существовать в условиях постоянных рисков. Ирония заключается в том, что страна, претендующая на право определять военную безопасность всей Европы, вынуждена всё больше внимания уделять безопасности собственных нефтеперерабатывающих мощностей и обычных автозаправок.

Россия, конечно, не исчезнет из-за нескольких волн ударов по нефтеперерабатывающим предприятиям, а российская экономика обладает значительными ресурсами и способностью адаптироваться к внешнему давлению. Но считать, что масштабная война не имеет внутренней цены, — опасная политическая иллюзия. Ситуация напоминает иранский опыт: десятилетиями руководство Ирана демонстрировало внешнюю непримиримость, расширяло региональные амбиции и представляло сопротивление международному давлению как доказательство собственной силы. Однако санкции, технологическая изоляция, экономические трудности и внутренние противоречия постепенно сужали пространство для манёвра. Россия и Иран не являются одинаковыми государствами, их экономики, ресурсы и международное положение существенно различаются. Но у них просматривается общая политическая болезнь: руководство слишком часто ставит собственные геополитические амбиции выше долгосрочной устойчивости страны. Когда критика внешней политики воспринимается как враждебность, а любые неудачи объясняются исключительно происками противников, государственная система постепенно теряет способность трезво оценивать собственные ошибки. Это не обязательно означает неизбежный крах государства, но вполне может означать серьёзное ослабление его возможностей и международного влияния.

Возможно, наиболее наглядным символом этой ситуации станет даже не очередной дипломатический скандал, а обычная автомобильная заправка. Представим, что однажды до российского президента наконец доходит доклад, в котором вместо привычных графиков военной мощи и рассказов о международном уважении сообщается о проблемах с обеспечением топливом, ремонтом нефтеперерабатывающих предприятий и ограничениями на продажу бензина в регионах. Не исключено, что именно тогда в Кремле впервые всерьёз заинтересуются тем, что происходит не только за пределами России, но и внутри неё. Потому что международный статус не измеряется количеством требований, предъявленных соседям, а государственная сила не определяется тем, насколько громко её руководители разговаривают с другими странами. Россия может продолжать требовать от Финляндии выхода из НАТО, от Украины территориальных уступок, а от Молдовы изменения государственного устройства. Но у неё нет главного инструмента, без которого подобные амбиции превращаются в политическую фантазию, — доверия соседей и убедительной модели мирного сосуществования. Кремль словно продолжает играть роль хозяина криминального района, не замечая, что район давно изменился, соседи обзавелись собственной защитой, а у самого хозяина всё чаще возникают проблемы даже с бензином для служебного автомобиля. И пока Москва пытается диктовать Европе условия, главный вопрос остаётся гораздо проще: кто в России наконец решится объяснить руководству, что страна не становится великой от количества ультиматумов, а будущее нельзя построить на бесконечной войне с соседями.

Агиль Гахраманов