Люди голосуют не на избирательных участках, а чемоданами наша корреспонденция

Конец 2025 года Иран встречает в состоянии, которое все труднее прятать за официальной риторикой о «победе» и «стойкости» народа Исламской Республики.

После так называемой 12-дневной войны, в ходе которой Иран впервые за десятилетия подвергся масштабным ударам со стороны Израиля и США, Исламская Республика вошла в фазу внутреннего надлома, выражающийся не только в экономических показателях или дипломатической изоляции, но и, прежде всего, в массовом оттоке населения, который сами иранцы все чаще называют не эмиграцией, а бегством.

Формально официальный Тегеран продолжает говорить с народом языком военного триумфа. Верховный лидер Али Хаменеи настаивает на том, что Иран вышел из конфликта победителем, а «сионисты и американцы» не достигли своих целей. Но параллельно внутри политической элиты звучат куда более тревожные оценки.

Иран декабря 2025 года — это страна, в которой фанфары официальных побед резко контрастирует с экзистенциальной тревогой общества. Массовый исход становится молчаливым референдумом о доверии к Исламскому Государству и его будущему

Бывший президент Ирана Хасан Рухани открыто говорит о состоянии «ни войны, ни мира», о дефиците безопасности и утрате стратегических ориентиров. Бывший вице-президент Эшаг Джахангири формулирует эту мысль еще жестче: никто в руководстве не понимает, как выглядит будущее страны и что с ним делать. Этот разрыв между официальной риторикой и внутренним осознанием кризиса стал одним из ключевых факторов массового психологического бегства, приобретающего вполне материальные формы.

Война нанесла тяжелый удар по символическому капиталу режима аятолл. Для Али Хаменеи, десятилетиями выстраивавшего образ лидера, который удерживает Иран от прямых разрушительных столкновений, события минувшего лета стали личным и политическим поражением. Падение режима Башара Асада в Сирии, фактический разгром ХАМАС и максимально серьезные потери «Хезболлы» разрушили саму архитектуру регионального влияния, которую Тегеран выстраивал с начала 2000-х годов. А просочившиеся в прессу сообщения о том, что во время бомбардировок верховный лидер скрывался в бункере, стали для многих иранцев символом разрыва между властью и обществом: режим требует жертв, но сам прячется от их последствий.

Ощущение тупика лишь усиливает экономическая реальность. Повторное введение осенью санкций ООН стало катализатором обвала иранской экономики. Курс доллара, превысивший отметку в 1,25 миллиона риалов за единицу, фактически уничтожил сбережения среднего класса. Более 60 процентов трудоспособного населения находятся вне устойчивой занятости, инфраструктура ветшает, а социальные лифты окончательно застряли между этажами. Президент Масуд Пезешкиан публично заговорил о «водном банкротстве» страны, допустив сценарий, при котором в перспективе Тегеран может столкнуться с необходимостью эвакуации столицы из-за нехватки воды. Для миллионов горожан это прозвучало как признание системной несостоятельности государства.

Бывший вице-президент Эшаг Джахангири бьет в набат: никто в руководстве не понимает, как выглядит будущее страны и что с ним делать

На международной арене Иран также оказался в положении стратегического одиночества. Китай демонстративно дистанцировался от военной поддержки Тегерана, опровергнув сообщения о поставках ракет большой дальности. Россия, несмотря на риторику стратегического партнерства, ограничилась во время 12-дневной войны дипломатическими жестами. В Тегеране это было воспринято как предательство со стороны тех, кого долгие годы называли «друзьями». На этом фоне поездки советника рахбара по национальной безопасности Али Лариджани в Москву, Минск и Исламабад выглядели, скорее, попыткой спасти лицо, нежели поиском реальных союзников.

Столь негативный бэкграунд вынуждает режим делать ставку на демонстрацию внутренней жесткости. Появляются новые школьные учебники с карикатурами на Дональда Трампа и Биньямина Нетаньяху, Корпус стражей исламской революции вновь угрожает закрытием Ормузского пролива, а официальные иранские лица говорят языком мобилизации и осажденной крепости.

Однако эти жесты все чаще производят обратный эффект. Унизительные удары Израиля по иранским прокси-структурам, ликвидация ключевых фигур армии, понижение в званиях высокопоставленных офицеров КСИР, допустивших проникновение агентуры «Моссада» — все это подрывает ощущение силы, на котором держалась легитимность системы.

Личные истории иранцев лишь подчеркивают масштаб кризиса

Политическая неопределенность усиливается противоречивыми сигналами, поступающими из Вашингтона и Тегерана. Президент США Трамп заявляет о контактах и возможных переговорах, в то время как Али Хаменеи публично отвергает саму возможность диалога с США, называя подобные слухи «ложью». Иранская элита колеблется между стремлением выйти из изоляции и страхом выглядеть слабой. Для общества подобная двойственность лишь подтверждает ощущение, что Иран застрял в стратегическом вакууме.

Именно в этом контексте и следует рассматривать массовый отток населения. По данным издания Iran International, иранцы разных поколений видят в эмиграции не проект самореализации, а форму спасения. Люди уезжают не за лучшей жизнью, а из-за отсутствия перспектив. Опросы показывают, что многие отвергают само слово «эмиграция», называя свой отъезд побегом из «тюрьмы режима мулл». Молодежь не видит перспектив образования и карьеры, врачи и инженеры говорят о потере социального статуса, а предприниматели - о невозможности планировать хоть что-то в условиях санкций и произвола.

Личные истории лишь подчеркивают масштаб кризиса. 35-летний мужчина, получивший высшее образование в Испании, и вынужденный вернуться в Мадрид из-за обвала риала, описывает жизнь в Иране как состояние постоянной депрессии.

Молодежь не видит перспектив образования и карьеры, врачи и инженеры говорят о потере социального статуса, а предприниматели - о невозможности планировать хоть что-то в условиях санкций и произвола

51-летний врач признается, что при нынешних условиях он бы без колебаний покинул страну, имей такую возможность. Многие иранцы рассматривают Великобританию, страны Скандинавии, Канаду как направления не мечты, а последнего шанса. Те, кто уже уехал, говорят о сложной адаптации, но одновременно, об облегчении от обретения базовых свобод. Возвращение для большинства из них вообще не рассматривается.

Дошло до того, что даже власти Ирана больше не скрывают масштаб проблемы. Масуд Пезешкиан открыто предупреждает об «утечке мозгов», признавая, что обвал национальной валюты и рост цен лишили людей возможности купить жилье, создать семью, строить долгосрочные планы. Но при этом президент ИРИ отвергает «унизительные условия» переговоров с США и настаивает на сохранении военной мощи Ирана, как гарантии против агрессии Израиля. Эта логика замкнутого круга между внешним противостоянием и внутренним истощением лишь ускоряет процесс оттока населения.

Иран декабря 2025 года — это страна, в которой фанфары официальных побед резко контрастирует с экзистенциальной тревогой общества. Массовый исход становится молчаливым референдумом о доверии к Исламскому Государству и его будущему. Люди голосуют не на избирательных участках, а чемоданами. И именно в этом, а не в заявлениях лидеров или угрозах перекрыть проливы, проявляется сегодня главный кризис Ирана - кризис веры в то, что завтрашний день в этой стране вообще возможен.