От 3+3 к 3+…

Почему Южный Кавказ ищет новую формулу

Попытка реанимировать данный формат совпала с появлением новых маршрутов, новых посредников и новых правил игры в регионе

Визит министра иностранных дел Турции в Казань и проведенные им там встречи вновь актуализировали формат «3+3», который ранее рассматривался как утративший динамику на фоне продвижения армяно-азербайджанского мирного процесса и парафирования соответствующих договоренностей при участии президента США Дональда Трампа.

На этом фоне в экспертном сообществе усиливается дискуссия о том, что подобные площадки фактически закрепляют роль России в армяно-азербайджанском и армяно-турецком треках урегулирования, параллельно вытесняя альтернативные внешние механизмы посредничества. Формат «3+3», как известно, находит поддержку у Ирана и России.

О том, насколько актуален этот формат в нынешних геополитических условиях в интервью «Бакинскому рабочему» рассказал депутат Милли Меджлиса, политолог Расим Мусабеков.

- Почему, на ваш взгляд, Турция опять вынесла на повестку этот формат? Является ли он своего рода реверансом в сторону России?

- Турция стремится сохранять партнерские отношения с Россией, и не только в контексте Южного Кавказа. Существенное значение для Анкары сохраняет и украинский трек. Однако ключевым остается энергетическое сотрудничество: поставки российского газа и нефти, реализация проекта строительства атомной электростанции «Аккую». Эти масштабные инициативы формируют долгосрочную основу турецко-российского взаимодействия, несмотря на членство Турции в НАТО.

В этой связи Анкара заинтересована в сохранении каналов диалога с Москвой, одновременно стремясь выполнять роль посредника в урегулировании российско-украинского конфликта. На этом фоне возвращение к формату «3+3» можно рассматривать как попытку поддержания устойчивого регионального диалога, где Россия остается ключевым участником, но не единственным центром влияния. Скорее это не реверанс, а прагматичная фиксация необходимости учитывать российский фактор в архитектуре Южного Кавказа.

- Насколько реалистична заявленная модель «без внешних игроков», если ключевые участники (Россия, Турция, Иран) сами встроены в глобальные конфликты и не действуют вне внешнеполитических альянсов?

- У каждого из государств региона изначально были собственные, во многом разнонаправленные интересы, что и предопределило саму логику появления формата «3+3». Однако говорить о какой-либо выраженной продуктивности этого механизма достаточно сложно. По сути, участники собирались, обсуждали общие вопросы и расходились, не оказывая заметного практического влияния на региональные процессы.

Для Армении формат «3+3» рассматривался как возможность посредством России и Ирана сдерживать Турцию и Азербайджан. Для Азербайджана, в свою очередь, он был важен как инструмент балансирования влияния России и Ирана через взаимодействие с Турцией.

На текущем этапе встает вопрос о месте проведения очередной встречи министров иностранных дел - в Баку или в Иреване. При этом, насколько можно судить, ни Иреван, ни Баку не демонстрируют высокого уровня энтузиазма по поводу активизации формата, учитывая текущую геополитическую ситуацию вокруг России и Ирана, и риски переноса их внешнеполитических проблем внутрь региональной повестки. В этих условиях ни одна из сторон не проявляет готовности разделять существующие сложности России и Ирана в рамках данного механизма.

Можно высказать мнение, что в нынешнем виде формат «3+3», скорее всего, утрачивает актуальность. В определенном смысле он фактически ограничивал вовлечение внешних игроков - Китая, США и Европейского союза. Однако в реальности объем торгово-экономических отношений стран региона с ЕС и Китаем продолжает расти, тогда как взаимодействие с Россией в значительной степени остается под влиянием санкционного фактора и искусственных ограничений.

В этой логике возникает вопрос о том, насколько целесообразно сохранять закрытую модель взаимодействия с участием государств, находящихся под санкционным давлением, таких как Россия и Иран. Для Грузии этот интерес изначально отсутствовал, и аналогичные сомнения проявляются и у других региональных игроков.

На этом фоне закрытый формат в его нынешнем виде не представляется оптимальным. После нормализации армяно-азербайджанских отношений и, в перспективе, нормализации армяно-турецких отношений, логичным может стать переход к более гибкой системе взаимодействия - условному формату «3+…».

Речь идет о ситуативной модели, при которой взаимодействие выстраивается не в рамках одного закрытого формата, а в зависимости от конкретной повестки и проекта: «3+Россия», «3+Турция», «3+Иран», «3+США», «3+ЕС», «3+Китай».

Если есть конкретный проект, в котором участвуют, например, Турция и Россия, они могут взаимодействовать напрямую. Аналогично Россия и Иран - в контексте логистических и инфраструктурных проектов, включая направления, связанные с коридором «Север-Юг». То есть речь должна идти о гибкой, проектной архитектуре, а не о формальном собрании с последующими декларациями.

В качестве примера можно привести Центральную Азию, где уже реализуется модель «5+», а теперь фактически «6+», в рамках которой государства региона выстраивают регулярные форматы взаимодействия с Европейским союзом, Китаем, Южной Кореей, Японией и США. Эти механизмы носят более прикладной и результативный характер.

В этой логике постепенный переход к формату «3+…» выглядит более прагматичным и соответствующим реальным интересам стран региона.

- Если на определенном вираже Россия и США придут к договоренности по Украине и другим вопросам, по которым в настоящее время имеются существенные разногласия, можно ли теоретически предположить, что Россия и США придут к консенсусу и в отношении Южного Кавказа? И как быть с TRIPP?

- Не представляется вероятным, что по Южному Кавказу и TRIPP США будут готовы идти на какие-то договоренности с Россией. Вашингтон действует исходя из собственных стратегических интересов и вряд ли согласится на конфигурацию, в которой ключевые параметры проекта будут определяться внешними центрами силы, не совпадающими с американской логикой.

В этой связи логика инфраструктурного развития региона может носить параллельный, а не согласованный характер. Если Россия и Иран заинтересованы в формировании альтернативных транспортных маршрутов, теоретически они могут развивать собственные линии вдоль иранского берега Араза. Аналогично, американская сторона может продвигать свой инфраструктурный проект по армянскому берегу реки, где речь идет о сравнительно коротком участке порядка 40-60 километров.

Однако в условиях конкуренции интересов маловероятно, что стороны будут интегрировать эти проекты в единую управляемую систему. Скорее речь идет о параллельных логистических коридорах с различными центрами влияния и управления.

При этом ключевой вопрос заключается в механизмах контроля и управления такими маршрутами. Для США принципиально важно сохранить реальное операционное участие в проекте, тогда как вовлечение России, Ирана или Китая в управленческую архитектуру подобного уровня вряд ли будет воспринято Вашингтоном как приемлемое решение.

Именно поэтому сценарий, при котором инфраструктура фактически функционирует под влиянием нескольких конкурирующих внешних игроков при американском финансировании, выглядит для США малореалистичным с точки зрения долгосрочной стратегии.