После COVID 19: кто готовит мир к следующей пандемии

«Следующая пандемия — не вопрос “если”, а вопрос “когда”». Эта фраза главы Всемирной организации здравоохранения Тедроса Аданома Гебрейесуса прозвучала 25 сентября в Нью-Йорке на фоне Генеральной Ассамблеи ООН. Тедрос заявил, что возможность нового глобального кризиса в области здравоохранения не даёт ему спать по ночам, напомнив о продолжающейся вспышке лихорадки Эбола в Демократической Республике Конго и других недавних эпидемических угрозах.

На первый взгляд, заявление выглядит как очередное предупреждение о неизбежной катастрофе. Но его содержание сложнее. Глава ВОЗ не утверждал, что новая пандемия начинается сейчас, не назвал конкретного патогена и не представил признаков того, что мир находится на пороге повторения COVID-19. Его тезис относится к долгосрочному риску: человечество не может исключить появление нового возбудителя, способного выйти за пределы одного региона.

Именно здесь проходит граница между прогнозом и предупреждением. Формула «не если, а когда» практически не поддаётся проверке как конкретный прогноз. Пандемия может произойти через год, десять лет или несколько десятилетий — во всех случаях исходное утверждение останется формально верным. Поэтому гораздо важнее другой вопрос: существуют ли сегодня признаки того, что новая пандемия приближается?

На этот вопрос заявление Тедроса ответа не даёт. При этом использовать нынешнюю вспышку Эболы в ДРК просто как очередной пример «локальной эпидемии» тоже было бы ошибкой. Масштаб происходящего значительно серьёзнее. По данным ВОЗ на 7 сентября 2026 года, в ДРК было зарегистрировано 6757 подтверждённых случаев болезни, вызванной вирусом Бундибугио, и 3267 смертей. Затронуты 61 медицинская зона в шести провинциях, а случаи заболевания были также зарегистрированы в Уганде и Франции. В отдельных районах продолжается географическое расширение передачи.

Ещё в мае ВОЗ объявила вспышку Эболы в ДРК и Уганде чрезвычайной ситуацией в области общественного здравоохранения, имеющей международное значение. При этом организация специально указала, что событие не соответствует критериям «пандемической чрезвычайной ситуации». Иными словами, сама ВОЗ проводит принципиальное различие между серьёзной трансграничной эпидемией и пандемией.

В этом заключается важный парадокс нынешней ситуации. Эбола подтверждает тезис Тедроса о том, что опасный патоген способен возникнуть в одном регионе, быстро распространиться и создать угрозу соседним государствам. Но одновременно она демонстрирует, что наличие тяжёлой эпидемии ещё не означает неизбежного превращения её в глобальную пандемию.

Именно для предотвращения такого перехода и существует система международного эпидемиологического реагирования. Выявление случаев, отслеживание цепочек передачи, лабораторная диагностика, изоляция пациентов, контроль контактов, подготовка медицинских учреждений и трансграничное взаимодействие способны остановить вспышку до того, как она приобретёт глобальный масштаб.

Проблема, однако, состоит в том, что эти системы работают далеко не одинаково эффективно во всех странах. Нынешняя вспышка Бундибугио показывает, насколько сильно на распространение заболевания влияют отсутствие специфической вакцины и лечения, слабая инфраструктура, перемещение населения, гуманитарный кризис и проблемы с доступом к отдельным районам. ВОЗ указывает, что для этого варианта вируса пока нет лицензированной специфической вакцины или терапии, хотя клинические исследования продолжаются.

Поэтому разговор о следующей пандемии — это не только разговор о вирусах. Это разговор о способности государств обнаружить угрозу до того, как она станет глобальной. И здесь после COVID-19 появился ещё один, уже геополитический уровень проблемы.

Пандемия 2020–2022 годов показала, что медицинская безопасность тесно связана с производственными цепочками, доступом к технологиям, фармацевтическим мощностям, биологическим данным и финансовыми ресурсами. Кто первым получает информацию о новом патогене? Кто располагает лабораториями, способными быстро изучить его? Кто производит вакцины и лекарства? Кто получает их в первые месяцы кризиса? И кто оплачивает создание резервов до того, как кризис вообще возникнет?

Эти вопросы сегодня становятся не менее важными, чем собственно эпидемиология. Показательно, что Пандемическое соглашение ВОЗ, о котором Тедрос много говорил в предыдущие годы, уже было принято государствами в мае 2025 года. Поэтому объяснять нынешнюю риторику исключительно необходимостью «продавить» принятие соглашения уже невозможно. Теперь главный спор переместился к его практической реализации.

Ключевым остаётся механизм Pathogen Access and Benefit Sharing — системы доступа к патогенам и совместного использования выгод. В сентябре 2026 года завершился уже восьмой раунд межправительственных переговоров. Смысл механизма заключается в том, чтобы страны могли быстрее обмениваться образцами и генетической информацией о патогенах с пандемическим потенциалом, а государства и общества, предоставляющие такие материалы, получали более справедливый доступ к вакцинам, диагностике и лекарствам, разработанным на их основе.

Именно здесь будущая пандемия превращается из медицинской проблемы в вопрос международной политики. Для стран с развитой фармацевтической промышленностью речь идёт о производстве и доступе к биологическим ресурсам и данным. Для государств с ограниченными ресурсами — о том, не окажутся ли они снова в конце очереди за вакцинами и лекарствами. Для ВОЗ — о способности координировать глобальную систему реагирования. Для национальных правительств — о том, насколько далеко они готовы заходить в международной кооперации, не передавая контроль над ключевыми решениями.

Поэтому нынешнее заявление Тедроса имеет одновременно медицинское и институциональное измерение. ВОЗ действительно заинтересована в том, чтобы правительства продолжали инвестировать в пандемическую готовность. Но это ещё не доказывает, что предупреждения о будущей пандемии являются лишь инструментом продвижения интересов самой организации. Финансовая потребность объективна: системы эпидемиологического надзора, лаборатории, подготовка персонала и производственные мощности требуют ресурсов независимо от того, произойдёт новая пандемия через пять лет или через пятьдесят.

В то же время постоянное использование максимально тревожной формулы создаёт другую проблему — инфляцию пандемической тревоги. После COVID-19 слово «пандемия» приобрело огромный психологический и политический вес. Если общество регулярно слышит, что следующая катастрофа неизбежна, но не получает одновременно конкретной информации о том, насколько высок риск именно сейчас, предупреждение постепенно превращается в привычный информационный фон. Возникает опасность смешать два совершенно разных сообщения: «мир должен быть готов к следующей пандемии» и «новая пандемия уже приближается».

Первое является рациональным выводом из опыта человечества. Второе требует конкретных эпидемиологических доказательств. Именно поэтому оценивать слова Тедроса следует не по эмоциональности его формулировки, а по данным. Реальным сигналом резкого повышения пандемического риска были бы устойчивая передача нового патогена между людьми, быстрый рост числа случаев, независимые цепочки заражения в разных странах, значительное расширение географии распространения и отсутствие эффективных средств диагностики, профилактики или лечения.

Таких признаков в самом заявлении главы ВОЗ не приведено. Более того, нынешняя Эбола демонстрирует обратное: даже чрезвычайно опасная инфекция может оставаться преимущественно региональной угрозой, если международная система успевает обнаруживать и разрывать цепочки передачи. Но она же показывает цену промедления — чем позже обнаруживаются случаи и чем слабее медицинская инфраструктура, тем сложнее контролировать распространение.

В этом и заключается главный смысл предупреждения Тедроса. Его слова не следует воспринимать как прогноз даты следующей пандемии и тем более как сообщение о том, что новая глобальная катастрофа уже начинается. Скорее это попытка сохранить политическое внимание к системе, которая особенно активно финансируется и перестраивается именно после кризиса, но рискует потерять внимание, когда непосредственная угроза исчезает.

Однако у такой стратегии есть предел. Пандемическая готовность не может строиться только на страхе. Она должна подтверждаться измеримыми результатами: скоростью обнаружения новых патогенов, способностью стран обмениваться данными, наличием лабораторных и медицинских мощностей, доступностью вакцин и лекарств, а также готовностью международных институтов действовать до того, как локальная вспышка превращается в глобальную.

Следующая пандемия действительно когда-нибудь произойдёт. История эпидемий не даёт оснований рассчитывать на обратное. Но из этого вовсе не следует, что она начинается сегодня или что нынешняя вспышка Эболы является её предвестником.

Настоящий вопрос гораздо прозаичнее и одновременно важнее: успеет ли мир подготовиться к следующей пандемии до того, как появится патоген, который заставит готовиться уже в условиях чрезвычайной ситуации? Именно на этот вопрос, а не на саму формулу «не если, а когда», и стоит требовать ответа от ВОЗ и национальных правительств.

Автор

Заур Нурмамедов