Стокгольмский синдром в четырех стенах: почему общество по прежнему обвиняет жертв? Мнение психолога

Как часто в новостях мы натыкаемся на истории о домашнем насилии? Очередная женщина, доведенная до отчаяния. Еще один мужчина, который «не сдержался». Очередной дом, где за закрытыми дверями происходило то, о чем соседи догадывались, но предпочли не вмешиваться. Мол, «дела семейные, сами разберутся». Но ведь не разбираются. Вместо этого разбиваются жизни, судьбы, психика детей, которые потом десятилетиями расплачиваются за чужое молчание...

То, что мы видим в новостях, – лишь верхушка айсберга. Под ней – тысячи историй, о которых никто не узнает. Женщины, которые скрывают синяки под тональным кремом и придумывают объяснения для коллег... Мужчины, живущие в страхе перед агрессивными партнершами, но стыдящиеся в этом признаться... Дети, растущие в атмосфере крика и унижения, которые потом всю жизнь учиться любить без страха...

И всё это – не где-то далеко. Это рядом, иногда в соседней квартире, в доме через дорогу, у наших друзей, коллег, родственников.

Мы привыкли не вмешиваться. Потому что страшно. Потому что это «не наше дело». Потому что мы не знаем, что именно делать. И, что еще хуже, потому что у нас до сих пор нет работающего механизма защиты жертв домашнего насилия. Нет системы, к которой можно обратиться и быть уверенным, что тебя защитят. Нет реальной ответственности, которая могла бы остановить руку, прежде чем она снова поднимется.

Порой всё это заканчивается трагедией – убийством, суицидом, травмой. И только тогда начинается буря в комментариях, ток-шоу, споры, обвинения. Однако зачастую бывает слишком поздно.

Мы можем сколько угодно рассуждать о морали, менталитете, о семье как «ячейке общества». Но общество, которое не защищает слабого, – больно, так как заражено равнодушием.

Так что же происходит за закрытыми дверями этих домов? Что происходит в психике людей, которые годами живут в атмосфере страха и боли и при этом называют это «любовью»? Давайте попробуем разобраться – честно, без обвинений и морализаторства.

Портрет агрессора и жертвы

В бытовом насилии нет ни демонов, ни святых. Есть живые люди – со сломанной системой чувств, с внутренними травмами, с изуродованным понятием о близости. Есть те, кто разучился чувствовать боль другого, и есть те, кто готов эту боль терпеть, лишь бы не остаться одному.

Агрессор – это не всегда просто «вспыльчивый человек». Иногда это психопат, нарцисс, личность с нарушением эмпатии, для которой чужие эмоции не существуют как реальность. Ему безразлично, что чувствует другой. Он не способен на сочувствие – не потому, что не хочет, а потому, что не умеет. Его психика устроена иначе: он видит в партнере не личность, а функцию – источник признания, удобства, контроля.

Такие люди часто внешне обаятельны, уверены, харизматичны. Они умеют производить впечатление, увлекать, убеждать. Но под этим фасадом – пустота и страх потери власти. И когда партнер пытается сопротивляться, уходить или просто не подчиняться, агрессор воспринимает это как угрозу существованию. Тогда включается насилие – физическое, эмоциональное, экономическое, сексуальное. Это не вспышка, а инструмент контроля.

Но не все агрессоры – психопаты. Есть и те, кто сам вырос в атмосфере насилия, кто видел, как сила решает всё, и усвоил это как единственную модель отношений. Для него унижение – не зло, а «воспитание», крик – способ «достучаться», удар – «последний аргумент». Он не осознаёт, что делает, потому что другого языка близости не знает.

А жертва – вовсе не слабая. Часто наоборот – сильная, выносливая, умеющая любить до конца. Это человек с глубокой способностью к эмпатии, терпению, сочувствию. Но именно эти качества и делают ее уязвимой: она понимает, оправдывает, прощает, пока не остается в ловушке. Жертвой чаще становится тот, кто привык искать любовь через боль, кто с детства научился подстраиваться под настроение родителей, бояться отказа.

Когда такие двое встречаются – сценарий замыкается. Один – не способен чувствовать, другой – не может не чувствовать. Один боится потерять власть, другой – любовь. И между ними возникает не союз, а психологическая зависимость, в которой каждый выполняет свою старую, выученную роль.

Что такое стокгольмский синдром

Термин «стокгольмский синдром» появился после реального события. В 1973 году в столице Швеции преступник взял в заложники сотрудников банка. Шесть дней люди жили в страхе за свою жизнь, а после освобождения… стали защищать похитителя. Они отказывались давать против него показания, оправдывали его поступки, говорили, что он «не хотел зла». Психологи тогда впервые описали этот феномен – эмоциональную привязанность жертвы к своему агрессору.

С точки зрения психики это защитный механизм. Когда человек не может убежать или сопротивляться, разум ищет способ выжить. И находит его в сближении с источником угрозы: «если пойму его и он почувствует, что я на его стороне, то не причинит вреда».

Это не безумие, а инстинкт выживания, превращенный в привязанность. Мозг выбирает лояльность как способ снизить уровень страха. Стокгольмский синдром – это прежде всего механизм выживания. Когда больно, страшно и нет выхода, психика делает то, что умеет лучше всего: приспосабливается. Она ищет смысл и находит оправдание.

Я не хочу сейчас подробно разбирать портрет абьюзера, психопата или нарцисса. Об этом сказано уже немало – и всё же до конца распознать такого человека порой почти невозможно. Но я хочу обратиться к читателям – не с анализом, а, скорее, с манифестом.

Моральная соучастность

Мы, как общество, слишком часто нападаем не на агрессора, а на жертву. Это идет от менталитета, от старых моральных норм, от воспитания и внутренних убеждений. Мы привыкли искать виноватую: «сама спровоцировала», «изменила», «вела себя неправильно»... Но давайте вспомним – мы живем в XXI веке, в правовом государстве, а не во времена инквизиции или, хуже того, дикого каменного века. Да, у домашнего насилия могут быть разные причины – социальные, психологические, личные. Но нет и не может быть ни одного оправдания насилию. Ни при каких обстоятельствах.

Наше общество любит рассуждать о морали, поведении, о том, как «должна была себя вести». Но давайте честно: все ли мы без греха, чтобы судить? Тем более судить так, что этим самым оправдываем насилие над личностью, будь то физическое или психологическое.

Виновна жертва или нет – не нам решать кулаком или унижением. Есть правовые нормы, цивилизованные способы выхода из конфликтов.

Давайте скажем честно – мы живем во времена, когда слово «насилие» стало настолько привычным, что перестало пугать. Мы видим заголовки, читаем комментарии, «пролистываем» трагедии, как будто это не про нас. Но ведь это про нас, про наше молчание, нашу привычку отворачиваться, нашу внутреннюю трусость, прикрытую фразой: «это их личное дело».

Мы любим анализировать, обсуждать, искать виновных. Но почему-то почти всегда обвиняем не того. Когда речь заходит о домашнем насилии, общество первым делом указывает пальцем на жертву: «сама виновата»,
«провоцировала», «наверное, изменяла», «а чего ждала – он же мужчина».

Это не просто слова – это моральная соучастность. Каждый раз, когда мы произносим подобные фразы, подставляем плечо агрессору и даем ему индульгенцию. Мы превращаем насилие в норму, а страдание – в «урок жизни». Но пока мы ищем оправдание насилию, сами становимся его соавторами. Пока мы осуждаем пострадавших, а не тех, кто причинил вред, – подливаем масло в огонь. Может быть, пора перестать притворяться, что это не наша ответственность? Потому что общество, которое молчит, когда кого-то бьют, – не нейтрально. Оно на стороне насильника.

Зарина Исмайлова, корпоративный психолог