Василий Папава: США и Израиль рассчитывают сломать Иран именно через истощение и внутренний разлад, а не через оккупацию

Интервью # с грузинским иранистом Василием Папава.

— После сообщений о серьёзных ударах по ракетной инфраструктуре Ирана многие аналитики обсуждают возможное изменение стратегии Тегерана. Как вы считаете, может ли Иран сознательно провоцировать более глубокую эскалацию, пытаясь втянуть США и Израиль в длительный конфликт?

— В последние недели Иран подвергся интенсивным ударам со стороны коалиции США и Израиля, направленным преимущественно на его ракетную инфраструктуру. Согласно отчетам, такие как анализ от Understanding War, эти атаки уничтожили значительную часть иранских баллистических ракет и пусковых установок – по оценкам, до 70–90% от общего арсенала, включая производственные линии твердотопливных ракет в Шахруде и других объектах. Это привело к заметному снижению способности Тегерана к ответным ударам, с минимальным количеством запущенных ракет в последние дни, как отметил министр обороны США Пит Хегсет. Такие удары не только подорвали военный потенциал Ирана, но и затронули связанные отрасли, включая промышленные зоны в Ширазе и Араке, где производятся компоненты для ракет и дронов. В ответ Иран координировал атаки с союзниками, такими как Хезболла, нацеливаясь на север Израиля, но эти действия кажутся скорее реактивными, чем частью долгосрочной стратегии эскалации.

Обсуждения среди аналитиков о возможном изменении стратегии Тегерана действительно активизировались, особенно в контексте ослабления его конвенциональных сил. Иран исторически предпочитает асимметричную войну через прокси–группы, чтобы избежать прямого столкновения с превосходящими силами США и Израиля, но текущая ситуация может подтолкнуть к более агрессивным шагам. Вопрос о сознательной провокации на глубокую эскалацию – чтобы втянуть оппонентов в затяжной конфликт – заслуживает рассмотрения. С одной стороны, Иран может рассчитывать на то, что длительная война истощит ресурсы США, особенно в условиях глобальных вызовов, таких как напряженность вокруг Тайваня или экономические проблемы. Это могло бы мобилизовать внутреннюю поддержку режима, сплотить остатки сил «Оси сопротивления» и даже привлечь симпатии  стран вроде России или Китая, видя в этом шанс ослабить западное влияние в регионе. Например, недавние заявления Ирана о потенциальных ударах по портам ОАЭ и угрозы в отношении Ормузского пролива могут быть интерпретированы как попытки расширить конфликт, заставляя США распылять силы на защиту союзников и морских путей.

В целом, хотя Иран теоретически способен на такую провокацию – опираясь на опыт в Ираке и Афганистане, где затяжные конфликты измотали американские силы, – текущие реалии указывают на то, что это было бы самоубийственным шагом. Тегеран, скорее всего, фокусируется на выживании и восстановлении, а не на сознательном углублении кризиса, который уже нанес ему серьезный урон. Если эскалация продолжится, это может быть вынужденной реакцией, а не стратегическим выбором, но мониторинг дальнейших действий, таких как удары по критической инфраструктуре оппонентов, поможет уточнить намерения.

— В экспертной среде всё чаще обсуждается гипотетическая наземная операция США и Израиля против Ирана. Насколько такой сценарий вообще реалистичен с военной и политической точки зрения?

— Гипотетическая наземная операция США и Израиля против Ирана действительно всё чаще обсуждается в экспертной среде, особенно на фоне продолжающейся воздушной кампании, которая уже длится более двух недель. Операция «Epic Fury» и «Roaring Lion» изначально позиционировалась как массированные удары с воздуха и моря, направленные на уничтожение ракетной инфраструктуры, ядерных объектов, военно-промышленного комплекса и ключевых фигур режима, включая ликвидацию Верховного лидера аятоллы Али Хаменеи.

Однако по мере того, как иранский режим демонстрирует устойчивость, а внутреннее восстание населения не происходит в ожидаемом масштабе, аналитики всё активнее ставят вопрос: может ли конфликт перейти в фазу наземных действий, и насколько это вообще осуществимо.

С военной точки зрения полномасштабная наземная операция выглядит крайне маловероятной и близкой к неосуществимой. Иран – это страна с населением свыше 85–90 миллионов человек, огромной территорией (более 1,6 млн км²), преимущественно горной и пустынной местностью (особенно Загрос на западе и центр), которая идеально подходит для оборонительной войны. Иранская регулярная армия (Артеш) и «Корпус стражей исламской революции» (КСИР) насчитывают сотни тысяч активных военнослужащих, плюс миллионы резервистов и басидж, а доктрина «мозаичной децентрализованной обороны» специально разработана для поглощения ударов, потери центрального управления и продолжения борьбы в условиях хаоса. Для оккупации или даже захвата ключевых районов (Тегеран, Исфахан, нефтяные провинции) потребовалось бы от 600–800 тысяч военнослужащих – цифры, сравнимые с пропорциональным масштабированием сил в Ираке 2003 года, но в разы сложнее из–за рельефа и сопротивления. Ни США, ни Израиль не проводят мобилизацию такого уровня, и политически возобновление призыва в США в 2026 году практически невозможно. Даже ограниченные наземные действия (спецоперации, рейды для захвата обогащённого урана или лидеров) несут огромные риски: высокие потери, захват заложников, химические инциденты с UF6 на ядерных объектах и эскалацию до уровня, когда Иран сможет наносить удары по базам в регионе и нефтяным объектам.

Израиль, в свою очередь, физически не способен провести крупную наземную операцию на иранской территории – расстояния, логистика и отсутствие общих границ делают это нереальным без американской поддержки на уровне вторжения 2003 года. Сообщения о действиях израильских спецподразделений или Моссада внутри Ирана (например, у ядерных объектов) остаются неподтверждёнными и, скорее всего, ограничены точечными миссиями, а не вторжением. Есть также упоминания о поддержке курдских оппозиционных групп в западном Иране с воздуха, но это не эквивалентно классической наземной операции и сталкивается с теми же географическими и военными ограничениями.

Политически сценарий ещё менее реалистичен. Администрация Трампа и Пентагон неоднократно подчёркивают, что операция не предполагает долгосрочной оккупации – это не Ирак 2003 года. Цели декларируются как уничтожение ракетного и ядерного потенциала, флота и способности проецировать силу через прокси, а не смена режима силовым путём с последующим контролем территории. Трамп и Хегсет прямо говорят о неделях или месяцах воздушной кампании, а не о наземном вторжении. Внутри США и Израиля нет общественной поддержки для затяжной войны с сотнями тысяч потерь. Региональные союзники (Саудовская Аравия, ОАЭ) опасаются последствий для Ормузского пролива и нефти, а Китай и Россия уже используют ситуацию для ослабления Запада. Даже если режим в Тегеране ослаблен, полное падение без внутреннего коллапса маловероятно – КСИР сохраняет контроль, а новая власть (Моджтаба Хаменеи или кто–то иной) быстро консолидируется.

В итоге, наземная операция остаётся гипотетической крайностью, к которой прибегнут только в случае полного провала воздушной кампании и, если цели радикально расширятся (например, захват запасов высокообогащённого урана). На текущий момент конфликт остаётся преимущественно воздушным и ракетным, с элементами спецопераций и прокси–ударов. Переход к наземным действиям в значимом масштабе потребовал бы политического решения уровня, которого пока нет, и принёс бы катастрофические риски – от экономического шока через Ормуз до глобальной эскалации. Эксперты сходятся в том, что Вашингтон и Иерусалим рассчитывают сломать Иран именно через истощение и внутренний разлад, а не через оккупацию.

— Некоторые наблюдатели считают, что Иран может рассчитывать на затяжную войну на своей территории, где он сможет использовать географию, численность сил и сеть союзных группировок. Может ли Тегеран действительно видеть в таком сценарии стратегическое преимущество?

— Да, Тегеран действительно может воспринимать сценарий затяжной войны на своей территории как стратегическое преимущество, и это не просто надежда на выживание, а элемент давно разработанной доктрины. Иранская военная мысль, особенно в рамках децентрализованной мозаичной обороны, строится именно на предположении, что прямое столкновение с превосходящим противником приведёт к быстрому поражению в классическом смысле, поэтому цель – не победить в бою, а сделать продолжение войны невыносимо дорогим для США и Израиля.

География Ирана играет здесь ключевую роль: огромная территория с горными хребтами Загроса на западе, пустынями в центре и юге, сложным рельефом и выходом к Персидскому заливу создаёт естественные условия для затяжной обороны. Это не Ирак 2003 года с относительно плоской местностью и открытыми подступами – вторжение или даже крупные наземные рейды здесь потребовали бы огромных сил, постоянного контроля над коммуникациями и борьбы с локальными очагами сопротивления. Иранцы десятилетиями готовились именно к такому сценарию: децентрализация командования позволяет продолжать действия даже после потери центрального руководства, а местная мобилизация (басидж, резервисты, племенные ополчения) превращает страну в многослойное поле асимметричной войны. Опираясь на сложный ландшафт, Тегеран выстроил глубокоэшелонированные оборонные системы и подземные фортификации, превращающие каждый регион в неприступную крепость. Здесь задействованы регулярные части на ключевых направлениях, партизанские действия в горах, саботаж и удары по тылам.

Численность сил усиливает этот расчёт. Даже после серьёзных потерь от воздушных ударов Иран сохраняет потенциал для миллионов резервистов и полувоенных формирований. Это не значит, что они смогут отбить полномасштабное вторжение, но именно такая масса делает оккупацию или длительный контроль над территорией крайне затратной – в плане людских потерь, логистики и политической воли. Тегеран помнит уроки Афганистана и Ирака: затяжные конфликты истощали американскую общественную поддержку и ресурсы, даже когда военная победа казалась достигнутой.

Сеть союзных группировок – «Ось сопротивления» – добавляет горизонтальное измерение: Хезболла в Ливане, хуситы в Йемене, шиитские формирования в Ираке, потенциальные действия в Бахрейне или Саудовской Аравии. Это позволяет расширять конфликт за пределы иранской территории, угрожать базам США в регионе, нефтяным объектам и Ормузскому проливу. Уже сейчас Иран использует минирование, атаки на танкеры и угрозы судоходству, чтобы поднять цены на нефть и создать глобальный экономический прессинг. Для Тегерана это идеальный рычаг: даже ослабленный ракетный арсенал и флот не нужны для победы, если удастся заставить оппонентов тратить миллиарды на перехват дешёвых дронов и эскорты конвоев, а также столкнуться с внутренним недовольством из–за роста цен на энергоносители и инфляции.

В итоге Тегеран видит в затяжной войне не поражение, а способ перевести конфликт из военной плоскости в политическую и экономическую. Цель – не разгромить США и Израиль, а заставить их уйти первыми: из–за внутренних протестов в Америке (где Трамп обещал избегать «вечных войн»), усталости союзников, давления Китая и других игроков, заинтересованных в стабильности энергопоставок. Это классическая асимметричная логика: выжить, истощить, переждать. Пока воздушная кампания наносит Ирану огромный ущерб, но не приводит к коллапсу режима, Тегеран сохраняет уверенность, что время работает на него – особенно если конфликт растянется на месяцы, а не недели.

— Если представить, что наземная операция всё же начнётся, какие ключевые военные и политические риски она будет нести для США и Израиля?

— Если представить, что наземная операция всё же начнётся – даже в ограниченном формате, таком как рейды спецназа для захвата ядерных материалов, лидеров или ключевых объектов, – она принесёт США и Израилю целый спектр крайне тяжёлых рисков, которые многие эксперты оценивают как неприемлемо высокие.

С военной точки зрения главным вызовом станет география Ирана: страна в четыре раза больше Ирака, с горными хребтами Загроса, которые служат естественной крепостью, пустынями в центре и юге, ограниченными проходами для наступления и сложной логистикой. Любое продвижение потребует постоянного контроля над коммуникациями, подверженными засадам, минным полям и ударам с воздуха и земли. Иранская доктрина асимметричной войны предполагает децентрализованную оборону: даже при потере центрального командования КСИР и регулярные части способны вести бои в горах, используя подземные базы, засады и партизанские действия. Это превратит операцию в кровопролитную мясорубку – потери могут быстро достичь тысяч убитых и раненых, особенно если иранцы применят химические вещества (например, утечки UF6 с ядерных объектов), мины, дроны–камикадзе и ПТУРы против бронетехники. Ограниченные рейды спецподразделений рискуют обернуться захватом заложников, как в случае с неудачными миссиями в прошлом, или полным уничтожением групп в окружении.

Дополнительно возникнут проблемы с поддержкой: даже для относительно небольшой операции потребуется огромная воздушная и морская защита, что растянет ресурсы США, уже задействованные в воздушной кампании. Иран может наносить удары по базам в регионе (Катар, Бахрейн, ОАЭ), нефтяным объектам Саудовской Аравии и Ормузскому проливу, вызывая глобальный энергетический кризис и рост цен на нефть до критических уровней. Прокси–силы – Хезболла, хуситы, шиитские формирования в Ираке – откроют множественные фронты, заставляя США и Израиль распылять силы и отвлекаться от главного театра.

Политически риски ещё серьёзнее. Трамп неоднократно подчёркивал отказ от «вечных войн», поэтому любая наземная операция, даже ограниченная, будет восприниматься как прямое нарушение этого обещания. В США общественная поддержка быстро рухнет при росте потерь, а Конгресс может заблокировать финансирование или ввести ограничения по War Powers Resolution, если операция превысит 60 дней без одобрения. Для Израиля наземные действия в Иране (даже через спецоперации) окажутся логистически почти невозможными без американской помощи, а любые жертвы среди израильских солдат усилят внутреннее давление и протесты.

Региональные союзники (Саудовская Аравия, ОАЭ) опасаются последствий для нефти и собственной безопасности, а Китай и Россия получат повод для усиления влияния, поставляя Ирану оружие или дипломатически изолируя Запад. Глобально конфликт рискует перерасти в многолетнюю войну на истощение, с террористическими атаками, кибероперациями и экономическим шоком, что подорвёт позиции США в других регионах (Тайвань, Украина). В итоге даже успешный захват цели (например, запасов высокообогащённого урана) может обернуться стратегическим поражением: режим в Тегеране консолидируется вокруг национализма, а хаос в Иране спровоцирует миграционный кризис, распространение радикализма и долгосрочную нестабильность в регионе.

Таким образом, наземная операция, даже гипотетическая, несёт риски, которые перевешивают потенциальные выгоды: от военного кровопускания и истощения ресурсов до политического самоубийства для Трампа и Нетаньяху. Учитывая созданные Ираном глубокоэшелонированные оборонные системы и сложный ландшафт, любая попытка полномасштабного вторжения неизбежно превратилась бы в затяжной и изнурительный конфликт.

— В случае перехода конфликта в масштабную наземную фазу, как это может изменить баланс сил на Ближнем Востоке и какие долгосрочные последствия это может иметь для региональной безопасности?

— Переход конфликта в масштабную наземную фазу – даже если она начнётся в ограниченном виде, таком как рейды для захвата ядерных объектов или ключевых фигур, – радикально изменит баланс сил на Ближнем Востоке, превратив текущую преимущественно воздушную кампанию в многолетний, многофронтовой конфликт с непредсказуемыми последствиями для региональной безопасности.

В краткосрочной перспективе наземные действия США и Израиля (или преимущественно американских сил с израильской поддержкой) подорвут остатки иранского конвенционального потенциала: КСИР и регулярная армия будут вынуждены перейти к децентрализованной обороне в горах Загроса, пустынях и городских районах, что резко снизит способность Тегерана проецировать силу за пределы страны. «Ось сопротивления» – Хезболла, хуситы, шиитские формирования в Ираке – потеряет основного спонсора и логистику, что ослабит их координацию и устойчивость. Это создаст временное окно доминирования для Израиля и его союзников: прокси–группы в Ливане и Йемене могут быть подавлены быстрее, влияние Ирана в Ираке сократится, а страны Персидского залива получат передышку от угрозы через Ормузский пролив и прямых ударов по нефтяной инфраструктуре. Баланс сместится в сторону проамериканского и произраильского блока, особенно если удастся захватить или уничтожить значительную часть высокообогащённого урана, что отодвинет ядерную угрозу на годы.

Однако долгосрочные последствия окажутся гораздо более разрушительными и, скорее всего, контрпродуктивными для стабильности региона. Наземная фаза спровоцирует полномасштабную партизанскую и асимметричную войну внутри Ирана: миллионы резервистов, басидж и племенные ополчения превратят страну в аналог постсаддамовского Ирака или Афганистана, но в гораздо большем масштабе. К этому добавится фактор идеологического сопротивления, подпитываемого шиитским фанатизмом, где гибель за веру и родину возводится в культ. Это приведёт к гуманитарному кризису – миллионам беженцев, потоку в Турцию, Ирак, Пакистан и страны Залива, – а также к росту радикализма, включая возрождение суннитских экстремистских групп, которые воспользуются хаосом. Режим в Тегеране, даже ослабленный, может консолидироваться вокруг националистического нарратива, а его падение без чёткого плана преемственности спровоцирует фрагментацию. В условиях безвластия остатки фанатичных полевых командиров и радикальные ячейки создадут неконтролируемые зоны влияния, вступая в борьбу с КСИР, этническими меньшинствами (курды, белуджи, арабы Ахваза) и оппозицией, что создаст вакуум власти и новые очаги нестабильности на десятилетия.

Для стран Залива такая эскалация обернётся двойным ударом. С одной стороны, ослабление Ирана снимет давнюю угрозу, открыв путь к более тесному сотрудничеству с Израилем и США в экономике и безопасности. С другой – прямые атаки Ирана на их территорию (уже наблюдаемые в текущей фазе) и риск затяжной войны подорвут образ «островов стабильности»: туризм, инвестиции и репутация как безопасных хабов пострадают, нефтяные цены взлетят, Ормузский пролив станет зоной постоянного риска. Саудовская Аравия и ОАЭ могут быть вынуждены активнее участвовать в конфликте, что усилит их уязвимость перед ответными ударами и внутренними протестами. Региональные игроки вроде Турции и Катара получат пространство для манёвра, но общий рост нестабильности – терроризм, миграция, кибератаки, перебои с энергоносителями – ударит по всем. В итоге наземная фаза не закрепит доминирование Израиля и США, а скорее создаст новый, более фрагментированный и взрывоопасный Ближний Восток – с ослабленным, но не уничтоженным иранским влиянием, множеством неконтролируемых акторов и постоянной угрозой эскалации. Региональная безопасность не укрепится, а деградирует в состояние хронической неопределённости, где краткосрочные тактические победы обернутся стратегическим поражением для всех сторон. Именно поэтому текущие заявления Вашингтона подчёркивают нежелание переходить к наземной операции, ибо риски перевешивают любые потенциальные выгоды.

— Если конфликт между Ираном, США и Израилем перейдёт в фазу сухопутной операции, какие риски это может создать для стран Южного Кавказа, включая Азербайджан, Грузию и Армению? Может ли такая эскалация повлиять на безопасность региона, транспортные коридоры и энергетическую инфраструктуру?

— Переход конфликта между Ираном, США и Израилем в фазу масштабной наземной операции – резко повысит риски для стран Южного Кавказа (Азербайджана, Грузии и Армении), превратив относительно удалённый ближневосточный кризис в непосредственную угрозу региональной стабильности.

Самый прямой и острый риск – прямое вовлечение Азербайджана как ближайшего соседа Ирана и стратегического партнёра Израиля. Уже сейчас наблюдаются инциденты: иранские дроны (или приписываемые Ирану) наносили удары по Нахчывану, повредив инфраструктуру аэропорта, а азербайджанские спецслужбы раскрывали планы КСИР по атакам на посольство Израиля в Баку, синагогу и, главное, на нефтепровод Баку–Тбилиси–Джейхан (BTC). В случае наземной фазы Иран может перейти к более агрессивным действиям против Азербайджана, видя в нём плацдарм для операций США/Израиля: удары по энергетической инфраструктуре, диверсии на трубопроводах, попытки дестабилизации через азербайджанское меньшинство в Иране.

Это поставит Баку перед выбором: ответить силой или ограничиться дипломатией и обороной, что ослабит его позиции. Турция, как союзник Азербайджана, тоже может быть втянута, что повысит вероятность расширения конфликта по линии НАТО.

Для Грузии главная угроза – это энергетическая и транспортная инфраструктура. BTC проходит через её территорию, поставляя каспийскую нефть в Европу и обеспечивая около трети импорта Израиля. Угрозы Ирана ударить по «вражеским нефтяным линиям» уже звучат открыто, и в наземной фазе такие атаки станут вероятнее – через дроны, ракеты или диверсии. Любое повреждение трубопровода вызовет резкий скачок цен на нефть, но для Тбилиси это будет прямой экономический удар: потеря транзитных доходов, рост страховых премий, отток инвестиций. Кроме того, воздушное пространство над Грузией уже используется как альтернативный коридор для авиации, обходя зоны конфликта, что делает страну уязвимой для случайных или преднамеренных инцидентов.

Армения оказывается в наиболее сложном положении из–за двойственной зависимости. С одной стороны, Иран – ключевой торговый партнёр и противовес давлению Азербайджана по Зангезурскому коридору. С другой – война ослабляет Тегеран, что может подтолкнуть Баку к более жёстким действиям по открытию коридора через Сюник, особенно если США усилят давление на Армению в обмен на поддержку. Наземная операция в Иране спровоцирует массовый приток беженцев (этнические азербайджанцы, армяне, ферейданские грузины), гуманитарный кризис на границе и рост напряжённости. Экономически Армения уже страдает от перебоев в порту Бендер–Аббас и на дорогах через Иран, а дальнейшая эскалация закроет международный транспортный коридор «Север-Юг» и усилит изоляцию.

Общие последствия для региональной безопасности и транспортных коридоров будут катастрофическими. Средний коридор (Транскаспийский маршрут через Азербайджан, Грузию, Турцию) – альтернатива российским и иранским путям – получит дополнительную нагрузку, но одновременно станет уязвимее: рост страхования, военные риски, возможные закрытия границ. Зангезурский коридор, призванный связать Азербайджан с Нахчываном и Центральной Азией, окажется под ещё большим вопросом – Иран исторически видит в нём угрозу своей изоляции и может саботировать проект даже ценой эскалации. Энергетическая инфраструктура (BTC, TANAP, потенциальные газопроводы) превратится в приоритетные цели, что ударит по глобальным поставкам и подорвёт доверие инвесторов к региону как к безопасному транзитному хабу.

В итоге наземная фаза не только не стабилизирует Ближний Восток, но и сделает Южный Кавказ новым фронтом нестабильности: с риском локальных войн, миграционным кризисом, экономическим шоком и переделом влияния между Турцией, Россией, США и ослабленным Ираном. Страны региона уже демонстрируют осторожность – от гуманитарной помощи Ирану до призывов к деэскалации, – понимая, что эскалация на их пороге перечёркивает хрупкий постконфликтный баланс и грозит многолетней турбулентностью.

Автор

Асиф Айдынлы