Век закрытого неба… Колонка Тимура Гусейнова

Я пишу это в кресле над облаками. Новый «Эйрбас» несет меня на восток, и даже здесь, на десятикилометровой высоте, машина опутана незримой сетью: на борту есть интернет, и стоит открыть ноутбук, как экран наливается тем же светом, что и на земле. Небо моего пути открыто и спокойно, ровно гудят двигатели, стюардесса катит тележку по проходу, словно нет на свете никаких затворенных небес. А я вывожу на экран флайтрадар — один из тех сервисов слежения за авиарейсами, что нынче доступны всякому праздному любопытству и живыми точками показывают каждый борт, поднявшийся в небо, — и вижу, что небо над половиной Ближнего Востока залито запретным цветом.

Есть горькая насмешка в том, сколь тесно сплелся мир: я лечу, отрезанный от земли десятью километрами пустоты, и в ту же минуту вижу в живой прорисовке, как заперты под этим самым небом чужие пути. И впервые за долгое время ловлю себя на простой мысли. Мы разучились загадывать наперед. Прежде на этой карте мерцали тысячи желтых точек, и каждая была чьим-то путем — в Киев, в Тель-Авив, в Тегеран, к свадьбе, к похоронам, к подписанию контракта, к больничной койке отца. Теперь над целыми странами лежит пустота, обведенная красной каймой, словно кто-то взял и вычеркнул из обихода саму возможность перемещения. Самолеты, и мой в их числе, жмутся к тем немногим коридорам, что еще открыты, к узким щелям между запретными зонами, и в этом боязливом обходе пустоты есть что-то от древнего инстинкта — обойти проклятое место стороной, не ступать туда, где небо стало смертельным.

Мне повезло. Мой путь лег на восток, где небо отворено А лег бы он на юг — и сидел бы я сейчас не в кресле над облаками, а в одном из тех залов ожидания, где измученные бессонницей люди который день всматриваются в экран, на котором рейс переползает из «задержан» в «отменен» и обратно. Они не воюют. Они просто хотели долететь туда, куда собирались, — и обнаружили, что небо им больше не принадлежит…

Гадание на трех картах

Мой билет на восток дался мне получасом времени и парою касаний экрана — так, как еще недавно давался всякий билет в любую сторону света. А вот билет до Тель-Авива нынче обернулся гаданием на трех картах, где старшей всегда выпадает закрытое небо. На место Тель-Авива легко встает иной город — Тегеран, Бейрут, а то и Киев, до которого не долететь уже который год; суть ведь не в точке назначения, а в том, что точка эта для кого-то внезапно отдалилась на расстояние, которое не измеряется ни километрами, ни деньгами. Между человеком и нею легло то, чего не купишь и не обойдешь, — чужая война.

Странное это чувство — держать в руках билет, который ничего больше не обещает. Прежде билет был договором с будущим: вот день, вот час, вот город, в котором тебя ждут. Он был осязаемым залогом того, что завтра наступит и будет таким, каким ты его задумал. Теперь же он — клочок надежды, не обеспеченный ничем. И я ловлю себя на том, что отвык от этого чувства. Мы привыкли считать перемещение по земле своим неотъемлемым правом, чем-то вроде воздуха, о котором не думаешь, покуда он есть. И вот воздуха не стало, и впервые понимаешь, каким хрупким было то, что казалось вечным…

О диалектике расстояния 

История знает эти приливы и отливы свободы передвижения, и не мешало бы вспомнить, как недавно по меркам столетий человек обрел нынешнюю свою легкость на крыло. Еще прадеды наши почитали путешествие за событие, к которому готовились годами, писали завещания перед дальней дорогой, прощались, как навек. Море, горный перевал, граница враждебного государства — все это было препятствием подлинным, телесным, и преодолеть его означало вверить себя судьбе. Потом пришел век машин, и расстояние стало сжиматься, покуда не съежилось до нескольких часов в кресле над облаками. Человек уверовал, что покорил пространство и может сегодня решить, а завтра уже оказаться на другом конце света. И эта вера сделалась такой привычной, что мы перестали замечать ее чудесность.

А пространство, оказывается, никуда не делось. Оно лишь притаилось, уступив на время, и ждало часа, чтобы напомнить о себе. Войны обнажили простую истину, которую сытое спокойствие заслонило. Расстояние — есть земля и небо, реки и горы, чужие державы со своими страстями, и все это в любую минуту может встать между тобой и тем, к кому ты стремишься. Мы думали, что живем в эпоху, отменившую географию. География терпеливо дождалась своего часа и вернулась — с грохотом ракет, с рёвом перехватчиков, с красной каймой на светящейся карте…

Два закрытых неба

А над всем этим, в самой вышине новостной ленты, горит ободряющее, выведенное крупным шрифтом: скоро конец войне. Американский президент во всеуслышание объявил, что огонь иссяк, разум возобладал, что катастрофа, грозившая поглотить целый регион, отведена его волей. И я хотел бы разделить эту радость без оговорок — да только глаз мой невольно соскальзывает с торжественного заголовка на ту же карту, где небо как было заперто, так и остается. Между словом о мире, произнесенным с высокой вашингтонской трибуны, и небом, которое все еще не пускает человека к человеку, лежит зазор — и в этом зазоре, тихом и неприметном, помещается вся правда о том, как медленно заживает то, что разрывается в одночасье…

И есть еще одна странность, которую замечаешь, вглядываясь в эту карту подолгу. Закрытых небес на ней не одно, а два, и заперты они по-разному. На юге, над Ближним Востоком, замирение уже объявлено. Стороны утомились, отвели удары, и парламентские мужи в Тегеране толкуют о переговорах, а где-то уже собирают рабочие группы, чтобы вернуть в небо погасшие рейсы. Здесь пустота остывающая — небо заперто скорее по инерции, из недоверия, которое еще не рассеялось, из опасения, что замолчавшие пушки вдруг вновь заговорят. Это небо вот-вот отворится; нужно лишь время, чтобы осела пыль и обе стороны убедились в искренности друг друга. На юге катастрофа уже миновала свою высшую точку и пошла на убыль, и закрытое небо там — как пепелище, которое ещё горячо, но огня на нем уже нет.

А на севере все иначе. Там, над войной России с Украиной, никакого «довольно» не прозвучало, и небо закрыто не по инерции, а по-живому. Украинское небо заперто наглухо. Пятый год кряду над теми землями нет ни единого гражданского рейса — ни в Киев, ни в Одессу, ни во Львов, ни в Харьков; целые воздушные области вычеркнуты из карт, и борта обходят за сотни верст самую их кромку. По российскую же сторону фронта небо не заперто, но и покоя не знает. Южные аэропорты у самой войны погашены давно, а столичные то и дело замирают на час-другой, едва в темноте подойдут рои дронов, — гаснут, пережидают, вновь оживают, и так без конца. Это не остывающее пепелище — это полыхающий очаг, и небо над ним где заперто намертво, а где растревожено и дёргано, и причиной тому не остаточное недоверие, а война в самом разгаре. Здесь не собирают рабочих групп и не толкуют о возобновлении; здесь ждут не открытия неба, а хотя бы тишины, после которой об открытии можно будет помыслить.

Мы, азербайджанцы, знаем цену этому северному небу не понаслышке. Слишком свежа память о нашем пассажирском борте, что был подбит над грозненскими предместьями огнем, предназначенным иным целям, и, израненный, дотянул через все Каспийское море лишь для того, чтобы рухнуть вдали от места, где его настигла беда. Десятки людей, летевших по своим житейским надобностям, встретили смерть оттого, что небо обратилось в поле брани. С той поры всякий разговор о закрытом небе для нас не отвлеченность, а рана. Мы на собственном горе постигли простую и страшную истину: там, где небо отдано войне, оно не разбирает, кто под его сводом. А под крылом моим в этот самый час лежит то самое Каспийское море, над которым израненный борт тянул из последних сил, — и от этой мысли холодеет внутри, и крепче вжимаешься в спинку кресла.

И в сравнении этих двух небес — остывающего южного и горящего северного — проступает урок, которого не вычитаешь из передовиц. Война обрушивается мгновенно — довольно одной ночи и одного росчерка на приказе. А мир собирается долго, по крохам, неуверенно, с оглядкой, и небо открывается не в тот час, когда объявлено перемирие, а много позже, когда осядет пыль недоверия. На юге до этого часа уже рукой подать; на севере он ещё и не забрезжил, ибо там нет даже перемирия, от которого можно было бы начать отсчёт.

И открывается еще одно — то, сколь зыбка опора, на которой держится обыденная жизнь миллионов людей, далёких от всякой политики. Где-то в чужих столицах двигают эскадры и торгуются о судьбах целых народов, а отзывается это тем, что бакинец не может улететь к сыну, а невеста — прилететь к жениху. Большая история оборачивается для простого человека отменённым рейсом, и нет такой дали в чужих чертогах власти, которая не дотянулась бы до его собственного порога…

Чему учит пустота на экране

И все же я не спешу предаваться унынию. Красная кайма на карте напоминает о хрупкости мира и о цене того, что мы привыкли считать само собой разумеющимся. Лишь потеряв уверенность в завтрашнем дне, человек заново понимает ценность обыкновенного пути от одного города к другому, от одного человека к другому.

Командир объявляет снижение. Время за полночь, и за окном уже не разглядеть земли — лишь россыпь огней проступает внизу из темноты, неровное ожерелье спящего города, древнего и невозмутимого, что пережил на своем веку столько затиший и столько бурь, что нынешние тревоги показались бы ему рябью на воде. Где-то на юге дотлевает чужая война, и американский президент объявляет, что она практически окончена, — может статься, на сей раз говорит правду; а дальше к северу другая война и не думает гаснуть, и небо над нею заперто без сроков и обещаний. Я закрываю ноутбук, и красная кайма запретных зон гаснет вместе с экраном — но лишь на нем, не в небе. Шасси выходит с глухим толчком; еще минута — и колеса тронут землю спящего города. Мне выпало долететь. Войну объявляют оконченной за один вечер — но небо слову о мире поверит последним. И покуда оно медлит, все мы летим на птичьих правах под куполом, что готов затвориться в любой час, — и оттого так дорога эта высота, с которой особенно ясно видно, сколь тонок воздух, держащий на себе наши дороги друг к другу…