Иран на пороге неизвестности Анатомия протестов и сценарии трансформации

Протесты, охватившие Тегеран, Исфахан, Шираз и десятки других иранских городов, начались стихийно после очередного повышения цен на базовые продукты, но быстро переросли в нечто большее. То, что происходит сегодня на улицах иранских городов, отличается от волнений 2009, 2017, 2019 и даже от масштабных протестов 2022-2023 годов после смерти Махсы Амини не масштабом и не лозунгами, а усталостью. Общество устало от режима, устало от репрессий, устало от экономического краха. 

Да, внешне картина выглядит знакомо: женщины демонстративно снимают хиджабы и сжигают их на площадях, базары закрываются в знак солидарности, рабочие объявляют забастовки. Силовики применяют водомёты, слезоточивый газ и боевые патроны, интернет отключается, активистов задерживают сотнями. Но за этой видимой повторяемостью скрывается фундаментальный сдвиг. Протестующие больше не выдвигают требований реформ и не пытаются договориться с властью. Они просто игнорируют существование режима, живут так, словно его нет. Система теряет не столько контроль, сколько релевантность.

Власти Ирана понимают природу угрозы, но не знают, как на неё реагировать. Корпус стражей исламской революции (КСИР), который де-факто контролирует силовой блок и огромную часть экономики, столкнулся с кризисом легитимности даже внутри собственных рядов. Молодые офицеры КСИР, многие из которых родились уже после революции 1979 года, не разделяют идеологического фанатизма старшего поколения. Они видят коррупцию среди генералитета, разрыв между заявлениями и реальностью, как их собственные семьи беднеют. Это не значит, что КСИР готов к мятежу, но это значит, что его монолитность больше не является данностью. Гвардейцы всё ещё готовы стрелять в толпу, но вопрос в том, как долго они будут это делать.

Религиозный истеблишмент переживает собственный экзистенциальный кризис. Определенная часть духовенства Кума понимает, что жёсткость разрушает не только политическую систему, но и авторитет ислама в глазах иранского общества. Молодые иранцы массово отворачиваются от религии, связывая её с репрессиями и отсталостью. Часть духовенства призывает к смягчению политики, к диалогу с обществом, к реформам, которые сохранят хотя бы остатки религиозной легитимности. Другая часть настаивает на том, что любые уступки будут восприняты как слабость и лишь ускорят крушение системы. 

Али Хаменеи, которому сейчас 86 лет, балансирует между этими позициями всё более неуверенно. Его здоровье стало предметом постоянных спекуляций, а вопрос преемственности превратился из теоретической проблемы в практическую неотложность. 

Экономическая ситуация делает политический кризис трудноразрешимым. Санкции превратили иранскую экономику в зону перманентного выживания. Инфляция измеряется десятками процентов в год, национальная валюта обесценилась до исторических минимумов, безработица среди молодёжи превышает 40 процентов. КСИР контролирует огромные сегменты экономики через подставные компании, но эта система работает только на обогащение генералов.

Система пытается использовать нефтяные доходы для поддержания лояльности ключевых групп, но цены на нефть колеблются, а возможности экспорта ограничены санкциями и необходимостью продавать сырьё со значительной скидкой Китаю и другим покупателям, готовым обходить международные ограничения. Субсидии на продукты питания, топливо и импорт через льготный валютный курс составляют огромную долю расходов бюджета и подпитывают инфляцию, но их резкая отмена или реформа немедленно вызывает протесты. Власти оказались в ловушке: сохранение субсидий раздувает дефицит и коррупцию, а их отмена провоцирует резкий рост цен и социальный взрыв. Нынешние протесты начались именно после отмены льготного курса (285 000 риалов за доллар) для импорта большинства базовых товаров (кроме лекарств и пшеницы), что привело к резкому удорожанию многих продуктов — цены на растительное масло удвоились, курица, яйца, сыр и импортный рис подорожали значительно сильнее, а общий рост цен на продовольствие за год превысил 70 %. Для семьи из четырёх человек это означает, что месячный продуктовый бюджет, и без того съедающий большую часть доходов при средней зарплате в диапазоне 150–250 долларов, вырос ещё больше, делая ситуацию критической для миллионов домохозяйств.

Международное измерение иранского кризиса делает его особенно взрывоопасным именно сейчас, в начале 2026 года. Региональная ситуация радикально изменилась за последние полтора года. Израиль находится в состоянии повышенной боевой готовности. Тель-Авив рассматривает ослабление Ирана как исторический шанс устранить главную стратегическую угрозу. 

Соединённые Штаты при администрации Трампа заняли позицию, которая качественно отличается от предыдущих подходов. Трамп вернулся к политике максимального давления на Иран, но добавил к ней новый элемент: публичные угрозы военного вмешательства в случае продолжения массовых убийств протестующих. 

В серии заявлений в Truth Social и на пресс-конференциях за последние две недели Трамп дал понять, что Вашингтон рассматривает возможность ударов по Ирану. Трамп использует формулировки о «защите прав человека» и «предотвращении геноцида собственного народа», что, по мнению американской стороны, создаёт правовую и моральную основу для вмешательства. 2 января он написал в Truth Social: «Если Иран стреляет и жестоко убивает мирных протестующих, как это у них принято, Соединённые Штаты Америки придут им на помощь. Мы наготове и готовы действовать». 
Госсекретарь Марко Рубио 10 января в посте на X отметил: «Соединённые Штаты поддерживают смелый народ Ирана». 

Сам Трамп в последующих заявлениях (11–12 января) отметил, что Иран «начинает переходить красную линию» и что администрация рассматривает «очень сильные варианты» ответа, включая возможные военные меры, если репрессии продолжатся. По утечкам в СМИ (WSJ, Reuters, NPR), обсуждаются удары по инфраструктуре КСИР или ключевым фигурам режима, а также другие инструменты (кибератаки, санкции). Тем не менее число жертв уже значительно: по данным HRANA (на 11–12 января) — 490–544 подтверждённых погибших протестующих плюс десятки силовиков (свыше 100 по государственным СМИ).

Эти заявления вашингтонской администрации преследует несколько целей одновременно. Во-первых, она предупреждает режим о том, что массовые расстрелы будут иметь военные последствия, создавая сдерживающий эффект. Во-вторых, она поддерживает протестующих морально, давая им понять, что мир не остаётся безразличным. В-третьих, она создаёт юридическую рамку для возможной операции, которая может быть представлена не как агрессия, а как гуманитарное вмешательство в духе доктрины «ответственности защищать».

Но за всем этим стоит сложный расчёт. Трамп понимает, что прямое военное вмешательство чревато непредсказуемыми последствиями. Опыт Ирака и Афганистана никуда не делся, и американское общество устало от ближневосточных войн. Республиканцы в Конгрессе, хоть и поддерживают жёсткую линию в отношении Ирана, не горят желанием голосовать за новую войну. Однако Трамп также понимает, что сочетание ядерной угрозы и гуманитарной катастрофы создаёт уникальное окно возможностей для действий, которые получат поддержку как внутри страны, так и на международной арене. Президент, известный своим непредсказуемым стилем принятия решений, может решиться на удар, если почувствует, что момент благоприятен и политические риски минимальны.

Эта двойная угроза — и из-за ядерной программы, и из-за репрессий — ставит иранскую систему в чрезвычайно сложное положение. Тегеран понимает, что жёсткое подавление протестов может спровоцировать внешнюю интервенцию, но отказ от репрессий означает потерю контроля изнутри. Классическая ловушка: любое действие ведёт к ухудшению ситуации. Иранское руководство пытается найти баланс, применяя репрессии дозированно, но январские протесты показывают, что этот баланс всё труднее поддерживать. 

Американская разведка активно работает с иранской оппозицией, поставляет технические средства для обхода интернет-блокировок, координирует информационные кампании. Но теперь к этому добавляется военное планирование. Пентагон разрабатывает сценарии ограниченных ударов, которые можно представить как наказание за конкретные преступления режима, а не как начало полномасштабной войны. Это могут быть удары крылатыми ракетами Tomahawk с эсминцев в Персидском заливе по штаб-квартирам КСИР в Тегеране и других городах, удары дронами MQ-9 Reaper по базам «Басидж» и тюрьмам типа Эвин, где содержат и пытают политзаключённых, авиаударами истребителей F-35 и бомбардировщиков B-52 по военным объектам и складам вооружений. 

Логика такова: если режим убьёт, скажем, тысячу человек за неделю или несколько сотен за один день, Вашингтон может нанести удар, представив его как ответ на массовое убийство. После удара США объявят, что операция закончена, но повторится, если репрессии продолжатся. Эта стратегия позволяет избежать затяжного конфликта, но оказывает постоянное давление на муллократов. Трамп неоднократно говорил, что не хочет «новых бесконечных войн», но готов применять силу «быстро, жёстко и эффективно».

Риски этого подхода огромны и многослойны. Иран почти неизбежно ответит, и его ответ будет многовекторным. «Хезболла» в Ливане, даже понеся существенные потери в результате израильских ударов последних лет, по-прежнему располагает ракетами и снарядами различной дальности и способна расширить обстрелы израильских городов вплоть до Хайфы и центральных районов страны. Союзные Тегерану шиитские формирования в Ираке, объединённые в структуры «Хашд аш-Шааби», могут активизировать атаки по объектам и базам США. КСИР, в свою очередь, может попытаться повысить ставку конфликта через угрозы судоходству в Ормузском проливе, через который проходит порядка 20–21 млн баррелей нефти в сутки, то есть около одной пятой мирового потребления. Даже частичное нарушение трафика там способно подтолкнуть цены к трёхзначным значениям и спровоцировать инфляционный шок в мировой экономике, замедляя рост в развитых странах и усиливая рецессионные риски в развивающихся.

Внутри Ирана реакция на внешние удары непредсказуема и может развиваться по двум противоположным сценариям. С одной стороны, внешняя агрессия традиционно консолидирует общество вокруг власти, даже если эта власть непопулярна. Иранцы, несмотря на недовольство властью, остаются патриотами. Они могут воспринять американские удары как оскорбление своей страны. Протестующие окажутся перед моральной дилеммой: продолжать выступления против своего правительства под бомбами внешнего «врага» или временно объединиться с властью против «агрессора». История ирано-иракской войны 1980-1988 годов, когда внешняя угроза сплотила страну вокруг только что установленного исламского режима, служит напоминанием о том, как работает этот механизм.

С другой стороны, если удары будут точечными и направлены именно против силовиков, которые подавляют протесты, это может воодушевить оппозицию на решительные действия. Протестующие могут интерпретировать американские удары не как агрессию против Ирана, а как помощь иранскому народу против режима. В этом случае протесты могут усилиться, и власть окажется под двойным давлением: внешним военным и внутренним политическим. Именно на этот сценарий делает ставку Трамп, но гарантий его реализации нет. Слишком много зависит от деталей: куда именно будут нанесены удары, сколько будет жертв среди гражданского населения, как система представит события в своей пропаганде, насколько организованной окажется оппозиция в критический момент.

Израиль в этом сценарии получает возможность нанести максимальный ущерб иранской военной машине при поддержке США, но также принимает на себя риск массированных ответных ударов. 

Европейские столицы выражают серьёзную озабоченность эскалацией в Иране, а также ростом насилия в отношении мирных протестующих, призывая к сдержанности, соблюдению международного права и дипломатическому решению. ЕС официально осуждает применение силы против демонстрантов и призывает иранские власти воздерживаться от насилия. Лидеры ряда стран, включая Францию, Германию и Великобританию, выступили с заявлениями в поддержку прав человека и необходимости диалога, подчеркивая риск расширения регионального конфликта и необходимость деэскалации кризиса.

Россия находится в крайне сложной ситуации, которая усугубляется её увязанием в войне с Украиной. Иран стал важным партнёром Москвы после начала так называемой «специальной военной операции» в феврале 2022 года. Иранские дроны Shahed-136, которые российские военные называют «Герань-2», и баллистические ракеты семейства Fateh используются российскими войсками в ежедневном режиме. Военное сотрудничество углубилось до уровня совместного производства вооружений: в России открыты заводы по лицензионной сборке иранских дронов. Торговля в обход санкций связала две экономики теснее, чем когда-либо: товарооборот вырос до 5 миллиардов долларов в год, Иран стал важным транзитным узлом для российского экспорта в Азию и Африку.

Кремль не может позволить себе потерять Иран, но и не имеет ресурсов для его спасения, если начнётся американо-израильская операция. Россия, как отмечалось выше, увязла в Украине, её военный потенциал истощён, экономика работает на пределе возможностей, международная изоляция углубляется. Москва публично предупреждает Вашингтон о недопустимости военного вмешательства, заявляет о готовности поддержать Тегеран, но конкретных обязательств не даёт. 12 января секретарь Совбеза РФ Сергей Шойгу в телефонном разговоре с Али Лариджани (секретарь ВСНБ Ирана) решительно осудил попытки внешних сил вмешаться во внутренние дела Ирана.

Не исключаем, что Россия может предоставить Ирану разведывательные данные о готовящихся ударах через спутники системы ГЛОНАСС и радиотехническую разведку. Но прямое участие в конфликте на стороне Ирана исключено: у России нет ни сил, ни желания воевать с США из-за Тегерана. Более того, в российских элитах есть понимание, что затяжной конфликт США с Ираном может быть выгоден Москве, отвлекая американское внимание и ресурсы от Украины и создавая возможности для манёвра. Поэтому российская поддержка Ирана может быть ограниченной и символической, достаточной для сохранения стратегических отношений, но недостаточной для изменения хода событий.

Китай подходит к иранскому кризису с тем же холодным прагматизмом, который определяет всю его ближневосточную политику. Пекину нужна стабильность в регионе для защиты энергетических поставок и продвижения инициативы «Один пояс, один путь», и Иран занимает в этой конструкции важное место. Китай остаётся крупнейшим покупателем иранской нефти, получая порядка миллиона баррелей в сутки по схемам, позволяющим обходить американские санкции и обеспечивать Тегерану жизненно важные доходы. Иран для Пекина важен и как транзитный узел между Центральной Азией и Ближним Востоком, и как элемент более широкой стратегии выстраивания альтернативной экономической и геополитической архитектуры вне американского контроля. Основой этого взаимодействия стало подписанное в 2021 году 25-летнее соглашение о всестороннем сотрудничестве, предполагающее масштабное партнёрство в энергетике, инфраструктуре и технологиях, хотя его реализация идёт значительно медленнее первоначальных ожиданий. При этом Пекин не намерен превращать Иран в повод для прямой конфронтации с Соединёнными Штатами. Официальная линия Китая остаётся дипломатически нейтральной — призывы к диалогу, деэскалации и отказу от применения силы — что позволяет ему сохранять стратегическое сотрудничество с Тегераном, не втягиваясь в рискованный конфликт с Вашингтоном.

Китайская дипломатия даёт понять Тегерану, что рассчитывать на военную поддержку не стоит. Если США и Израиль нанесут удары, Китай осудит это публично в ООН и других международных организациях, но не предпримет никаких практических шагов для защиты Ирана. Пекин предпочтёт переждать кризис, продолжая закупать иранскую нефть по ещё более низким ценам, если санкции ужесточатся, и затем выстроить отношения с любым режимом, который окажется у руля власти. Китай умеет адаптироваться и выигрывать в долгосрочной перспективе, не ввязываясь в краткосрочные конфликты. Это холодный расчёт, лишённый идеологических иллюзий и эмоциональных обязательств.

Страны Персидского залива наблюдают за развитием событий с растущей тревогой. Саудовская Аравия нормализовала отношения с Тегераном в марте 2023 года при посредничестве Китая, и эта нормализация принесла определённые выгоды: снизилась напряжённость в регионе, прокси-конфликты в Йемене и Ираке стали менее интенсивными, открылись каналы для диалога по спорным вопросам. Король Салман и наследный принц Мухаммед бин Салман рассматривали это как стратегический успех, позволяющий сосредоточиться на экономической диверсификации в рамках программы «Видение 2030».

Но Эр-Рияд не испытывает симпатий к иранскому режиму и не прочь увидеть его ослабленным. Саудиты помнят десятилетия прокси-войн, атаки на их нефтяные объекты, поддержку Ираном шиитских повстанцев в восточных провинциях Саудовской Аравии. Падение режима аятолл сняло бы стратегическую угрозу и укрепило бы саудовские позиции в регионе. Проблема в том, что саудиты панически боятся хаоса. Опыт «арабской весны» слишком свеж: они видели, как протесты разрушили Ливию, Сирию, Йемен, превратив их в зоны перманентного насилия. 

ОАЭ и Катар проводят ещё более осторожную политику. Абу-Даби и Доха поддерживают диалоговые каналы со всеми сторонами, предлагают себя в качестве посредников, инвестируют в отношения, которые пригодятся независимо от исхода кризиса. Эти страны научились выживать в условиях перманентной нестабильности, балансируя между конфликтующими силами и извлекая выгоду из своего географического положения и финансовых ресурсов. ОАЭ, которые нормализовали отношения с Израилем в рамках Авраамовых соглашений 2020 года, находятся в особенно деликатной позиции: им нужны и отношения с Израилем, и отсутствие конфликта с Ираном. Катар, который поддерживает уникальные отношения одновременно с Ираном, США и движением ХАМАС, пытается использовать свою роль посредника для предотвращения эскалации.

Из этого сплетения интересов и противоречий складывается несколько возможных сценариев развития событий в ближайшие недели и месяцы 2026 года. Эти сценарии не являются взаимоисключающими и могут комбинироваться или переходить один в другой в зависимости от действий акторов и случайных факторов, которые всегда играют роль в кризисных ситуациях.

Первый сценарий — иранская система выживает через дозированные репрессии, избегая массовых убийств из страха перед американскими ударами. КСИР подавляет протесты жёстко, но точечно: задерживает активистов, которых удаётся идентифицировать, разгоняет демонстрации водомётами и слезоточивым газом, применяет резиновые пули и дубинки, но старается не допустить ситуации, когда счёт жертв пойдёт на сотни за день. Это попытка балансировать на грани: сохранить контроль, но не дать Вашингтону повода для вмешательства.

Система использует все доступные инструменты: слежку через социальные сети и мессенджеры, массовые задержания с последующим запугиванием, показательные казни, пропагандистские кампании, представляющие протестующих как агентов иностранных разведок. В феврале и марте режим может попытаться переломить ситуацию, истощив протестное движение, арестовав критическую массу активистов и посеяв страх среди населения.

Проблема этого сценария в том, что он требует от силовиков невозможного: подавлять протесты, которые продолжаются месяцами, но делать это «аккуратно». История показывает, что репрессии имеют свою логику эскалации. Если протесты не прекращаются, если каждый день на улицы выходят тысячи людей, если экономическая ситуация продолжает ухудшаться, силовики становятся всё более жестокими. В какой-то момент, возможно в конце февраля или в марте, режим может перейти черту, после которой американские удары могут стать неизбежными.

Второй сценарий — попытка управляемой либерализации под давлением внешней угрозы. Власть, осознавая ловушку, в которой она оказалась, может пойти на ограниченные уступки в попытке снизить градус протестов и лишить Вашингтон морального обоснования для ударов. Президент Пезешкиан, который обладает минимальной реальной властью, но может служить фасадом для реформ, при согласии Рахбара может сообщить о начале диалога с обществом. Режим освобождает несколько сотен политзаключённых, включая известных, объявляет мораторий на казни за участие в протестах. 

Хаменеи может выступить с речью, в которой признает «озабоченность части общества» и призовет к «национальному единству и диалогу», не отказываясь от основ исламского режима, но давая понять, что готов к ограниченным переменам. Это может снять давление и выиграть время, расколов протестное движение на радикалов, которые требуют полной смены режима, и умеренных, готовых принять реформы.

Но такая стратегия требует от иранской власти готовности к реальным переменам, а не к имитации. Если уступки будут восприняты как тактический манёвр, протесты только усилятся. История управляемой либерализации авторитарных режимов полна провалов: СССР времён перестройки, Египет накануне «арабской весны», Тунис при Бен Али. 

К тому же КСИР и консервативное духовенство категорически против любых реформ, рассматривая их как предательство революции и начало конца. Если Пезешкиан попытается провести реформы, он столкнётся с жёстким саботажем со стороны силовиков. КСИР может просто игнорировать президентские указы, продолжая репрессии. Гвардейцы могут организовать провокации, представив реформаторов как предателей. В крайнем случае КСИР может сместить Пезешкиана, обвинив его в подрыве национальной безопасности.

Хаменеи, в свою очередь, слишком стар и слаб, чтобы навязать элитам компромиссную линию против их воли. Его авторитет держится на традиции и страхе, но, если элиты почувствуют, что он теряет контроль, они начнут действовать самостоятельно, преследуя собственные интересы. Поэтому сценарий управляемой либерализации возможен только в случае радикального изменения баланса сил внутри режима, когда одна фракция элит решит пожертвовать другой ради сохранения системы. Вероятность такого развития событий в феврале-марте 2026 года низка, но не нулевая.

Третий сценарий — постепенный коллапс системы под давлением внутренних протестов и внешних угроз. Протесты способны затянуться, несмотря на репрессии. Экономика будет продолжать падать, инфляция — разгоняться, субсидии — сокращаться, базары — закрываться. Режим окажется не в состоянии ни подавить выступления силой из-за угрозы американских ударов, ни пойти на уступки из-за внутриэлитного сопротивления. Власть начнёт размываться, её распоряжения будут выполняться всё медленнее и менее эффективно.

В феврале регионы могут начать игнорировать указания Тегерана. Губернаторы провинций перейдут к собственным решениям о том, как реагировать на протесты, исходя из местных реалий. В марте проявятся первые признаки раскола внутри КСИР: младшие офицеры начнут колебаться, обсуждая между собой бессмысленность защиты коррумпированных генералов. В апреле один из региональных командиров КСИР может объявить о переходе на сторону народа, возьмёт под контроль свою провинцию и призовёт других последовать его примеру.

В какой-то момент, вероятно к лету 2026 года, система может рухнуть не от внешнего удара, а от собственной неспособности функционировать. Хаменеи окажется настолько ослабленным, что утратит способность выполнять свои функции. Борьба за преемственность перерастёт в открытый конфликт между фракциями элит. Одна группа попытается назначить нового Верховного лидера, другая откажется признавать его легитимность. КСИР расколется, разные подразделения поддержат разных кандидатов. 

Этот сценарий может занять от нескольких месяцев до года, но его конечная точка — смена системы. Вопрос в том, что может прийти на смену и насколько управляемым будет переход. Если найдутся силы, способные взять власть и обеспечить порядок — возможно, коалиция умеренных офицеров КСИР, технократов из администрации Пезешкиана и представителей светской оппозиции — Иран может избежать полномасштабного хаоса. Такая коалиция могла бы объявить о переходном периоде, проведении выборов, демонтаже репрессивного аппарата при сохранении государственных структур.

Но организованной оппозиции сейчас нет. Протесты спонтанны и децентрализованы, у них нет признанных лидеров и чёткой программы. Иранская диаспора в изгнании разобщена: монархисты, сторонники Резы Пехлеви, сына последнего шаха, не имеют реальной базы внутри страны; левые группировки, остатки «Народных моджахедов» и других организаций, дискредитированы сотрудничеством с Саддамом Хусейном в 1980-е годы; либеральные демократы не обладают организационными возможностями для захвата власти.

В этих условиях коллапс режима может привести к периоду анархии, когда разные группы будут бороться за власть, используя насилие. Региональные военачальники, остатки КСИР, криминальные группировки — все они могут попытаться заполнить вакуум власти. Иран рискует повторить судьбу Ливии после падения Каддафи или Сирии после начала гражданской войны: длительный конфликт с участием множества акторов, без явного победителя, с огромными человеческими жертвами и разрушением государственности.

Четвёртый сценарий — американо-израильские удары по Ирану в ответ на массовые убийства протестующих или как превентивная операция против ядерной программы, совмещённая с гуманитарным обоснованием. Этот вариант становится всё более вероятным по мере того, как растёт число жертв среди протестующих, усиливается риторика Трампа и Нетаньяху, а режим демонстрирует неспособность справиться с кризисом.

Удары могут быть нанесены в конце февраля или в марте 2026 года, если режим перейдёт красную линию — убьёт несколько сотен человек за короткий период или применит особо жестокие методы подавления протестов. Как уже было отмечено выше, операция может начаться с массированных ракетных ударов крылатыми ракетами Tomahawk с эсминцев и крейсеров, развёрнутых в Персидском заливе и Аравийском море. Целями могут стать командные центры КСИР в Тегеране, Исфахане, Мешхеде и других городах, штаб-квартира силы «Кудс» КСИР, базы подготовки «Басидж», объекты военной промышленности, склады оружия и боеприпасов. Одновременно Израиль может нанести авиаудары по ядерным объектам в Натанзе, Фордо, Исфахане, Араке, используя истребители F-35I Adir и F-15I Ra'am с управляемыми бомбами GBU-31 и GBU-28.

США также могут нанести удары дронами MQ-9 Reaper по тюрьмам типа Эвин, где содержатся политзаключённые, представив это как операцию по освобождению невинных людей. Удары будут точечными, направленными на минимизацию жертв среди гражданского населения, чтобы сохранить моральное обоснование операции, которая будет представлена как ограниченная, направленная на конкретные цели, без намерения оккупировать территорию или свергать режим силой. Трамп выступит с обращением к американскому народу и мировому сообществу, объяснив, что США были вынуждены действовать, чтобы предотвратить геноцид иранского народа и остановить ядерную программу, угрожающую региональной и глобальной безопасности. Он подчеркнёт, что операция закончена, но повторится, если режим продолжит убивать собственных граждан или восстанавливать ядерные объекты.

Внутри Ирана реакция на внешние удары будет сложной и противоречивой. Режим немедленно объявит о введении военного положения, мобилизации всех сил для отражения агрессии, призовёт народ к единству перед лицом врага. Государственное телевидение, если его не отключат кибератаками, покажет кадры разрушений, жертв среди гражданского населения, даже если их будет мало, представит американцев и израильтян как убийц и агрессоров.

Пятый сценарий — распад Ирана по этническим линиям. Его вероятность возрастет, если режим ослабнет до критической точки в результате внутреннего коллапса, внешних ударов или их комбинации. Иран — многонациональная страна: персы составляют около половины населения, азербайджанцы — примерно пятую часть, курды — около десяти процентов, белуджи — около пяти, арабы — два–три процента, остальные группы — туркмены, луры и другие — делят оставшуюся долю. Эти сообщества обладают разной степенью лояльности центральной власти и разным историческим опытом отношений с Тегераном. Если центр утратит способность контролировать территорию — из-за внутреннего распада системы или разрушения силового аппарата в результате возможных американо-израильских ударов — этнические окраины могут попытаться выйти из-под его контроля.

Иранский Азербайджан на северо-западе, где проживают десятки миллионов азербайджанцев, может потребовать широкой автономии или даже независимости. Курдонаселенные районы на западе страны, где живут шесть–восемь миллионов курдов, уже обладают опытом самоорганизации и тесно связаны с курдами Ирака, имеющими собственную автономию, и курдскими структурами в Сирии. Белуджистан на юго-востоке, бедный, маргинализированный и годами находящийся в конфликте с персидским центром, рискует превратиться в зону хаоса. Белуджские племена, имеющие традиции вооружённого сопротивления и трансграничные связи с Пакистаном и Афганистаном, в условиях распада государства способны взять контроль над своей территорией, создав де-факто независимое образование.

Арабское население нефтеносного Хузестана на юго-западе страны имеет давние и глубокие претензии к Тегерану. Местные арабы воспринимают себя как дискриминированное сообщество, лишённое справедливой доли богатства, добываемого на их земле. При ослаблении центральной власти именно здесь может развернуться борьба за контроль над нефтяными месторождениями, а племенные элиты — при поддержке отдельных государств Персидского залива — могут попытаться закрепить автономию или пойти ещё дальше.

Каждый из этих сценариев имеет своих победителей и проигравших, но развитие событий определится в ближайшие недели и месяцы. Январь 2026 года может оказаться поворотной точкой, после которой один из сценариев начнёт реализовываться необратимо. Судьба Ирана будет решаться в борьбе между протестующими и режимом, между внешним давлением и внутренней устойчивостью, между силами распада и силами сохранения.

Невозможно с уверенностью сказать, какой именно сценарий реализуется, но можно утверждать, что статус-кво нежизнеспособен. Иран меняется, и вопрос не в том, произойдёт ли трансформация, а в том, насколько разрушительной она окажется, и кто сумеет справиться с её последствиями. События ближайших месяцев определят траекторию: станет ясно, движется ли страна к управляемому переходу, к хаосу, к внешнему вмешательству или к распаду. Мир наблюдает, как разворачивается кризис, исход которого способен перекроить карту региона и изменить глобальный баланс сил. Иран с его 90 миллионами населения, энергетическими ресурсами и положением на перекрёстке континентов слишком важен, чтобы его судьба оставалась внутренним делом. Что бы ни произошло в Тегеране, это отзовётся в Вашингтоне, Москве, Пекине, Эр-Рияде, Тель-Авиве и во многих других столицах — и январь 2026 года может войти в историю как момент, когда старый порядок на Ближнем Востоке начал рушиться, а контуры нового ещё скрыты в дыму протестов, расчётах мировых центров силы и неопределённости исхода.

Адриан Фолькер, Великобритания, специально для Сaliber.Az