Картина гимн ПОБЕДЕ

Художник Борис Щетинкин представил монументальную работу «Мы идем, Шуша»

В Центре русской культуры в Баку состоялась четвертая персональная выставка члена Союза художников Азербайджана Бориса Щетинкина. Центральным событием стала презентация новой монументальной работы автора - картины «Мы идем, Шуша». 

Создание картины потребовало от художника глубокого переосмысления самой природы подвига. Это был поиск предельно искренней пластики холста - способной выдержать тяжесть горного ландшафта, дыхание высоты и ту невидимую, почти метафизическую волю, что вела бойцов в победе.

В беседе с корреспондентом «Бакинского рабочего» Борис Щетинкин поделился сокровенной историей рождения картины, раскрыл эволюцию ее замысла и рассказал о том эмоциональном резонансе, который полотно вызвало у первых зрителей - среди которых оказались и непосредственные участники этого легендарного штурма.

- Первые страницы вашей творческой биографии написаны языком тонкой пейзажной лирики. Полотно же «Мы идем, Шуша!» - это явление принципиально иного масштаба, настоящая живописная ода подвигу. Скажите, в какой момент вы почувствовали внутреннюю готовность подступиться к теме, за которой стоят скорбь, гордость и память целого народа?

- Тема освобождения Карабаха - святая для нашего народа. И именно поэтому я долго боялся к ней подойти. Готовился, наверное, несколько лет. Мучительно искал сюжет - пересмотрел, кажется, все документальные фильмы, прочитал сотни статей, встречался с участниками и первой, и второй Карабахских войн.

Чтобы понять, что вода в Каспии соленая, не нужно выпивать все море. Достаточно одной капли. Я искал эту каплю. И я ее нашел. Мне попалась заметка о том, что один французский военный еженедельник - а французов никак не упрекнешь в симпатиях к Азербайджану - написал: «город Шушу азербайджанский спецназ взял практически голыми руками, и этот опыт должен изучаться в военных академиях».

В этот момент все сложилось. Я понял: вот она, моя картина. Не парад, не карта со стрелками, а отвесная скала и люди, карабкающиеся по ней к небу. В этой капле отразилось все - и боль утрат, и пафос Победы. И тогда я почувствовал, что у меня получится.

- Встречи с героями войны как-то повлияли на ваше собственное восприятие тех событий? Были ли в рассказах ветеранов откровения, которые заставили вас принципиально переосмыслить первоначальную композицию?

- Рассказы ребят не изменили замысел полотна, а сделали его неотвратимым. Они стали моим эмоциональным фоном. Когда кисть останавливалась, я просто вспоминал эти разговоры, и сердце начинало стучать в ритме картины.

Я как-то спросил своего друга Петра Кувшинова, добровольца первой Карабахской, когда он по-настоящему почувствовал весь ужас войны. Ждал рассказа о бое, а услышал бытовую историю. Стояли в деревне, было очень холодно. Он вышел во двор за дровами. Уже смеркалось, он увидел в сумерках большой КамАЗ с дровами. Подошел ближе и понял, что кузов доверху забит телами наших ребят. Эта картина не отпускала меня все время, пока я писал «Шушу». Она давала мне гнев и творческую злость, без которых эту тему нельзя было поднять.

- Эту историю невозможно читать без содрогания. Невероятно, как из леденящей душу трагедии рождается созидательный импульс. Но главное - то, как эта боль трансформировалась на самом холсте: вы отказались от натуралистичной демонстрации ужаса. В произведении нет внешне динамичной батальной сцены - вместо нее перед зрителем ощутимое дыхание фатализма, глухая тишина тумана, монументализм скал и сложный символизм. Можно ли вообще квалифицировать эту работу как батальный жанр в его классическом понимании?

- Думаю, что да, но в самом высоком смысле этого жанра. У великих баталистов есть полотна, где нет ни выстрела, ни сабельного удара, но есть страшная правда о войне.

Вспомните Верещагина с его «Апофеозом войны» или «Забытым солдатом». Там нет баталии, там - трагедия и цена победы. Моя картина - из этого ряда. Это не хроника боя, это портрет подвига в момент его высшего напряжения. Когда главный противник - не враг наверху, а бездна под ногами, скользкий камень и собственная усталость.

- Вы абсолютно правы. У Верещагина символ рождался из самой реальности - когда суровый исторический факт превращался в мощное гуманистическое откровение. И в вашем полотне происходит точно такая же удивительная метаморфоза: хроника перерастает в поэзию. Сухая ветка, обнимающая солдата подобно материнской молитве, туман, мягко подставляющий ладонь карабкающемуся бойцу. Здесь Карабах - не просто географическая арена штурма, а сакральная сила, узнавшая своих сыновей. Можно ли сказать, что для вас эта Победа - не только триумф человеческой воли и стратегического гения, но и фундаментальный метафизический акт, в котором духовный порыв народа и отклик самой земли слились в единое нерасторжимое целое?

- Вы очень точно заметили - единое нерасторжимое целое.

Буквально на днях я слушал интервью Джона Спенсера, одного из ведущих американских военных аналитиков. Он честно сказал: у нас в Америке эту войну плохо освещали, многие думали, что Азербайджан победил только благодаря беспилотникам. А это не так. Победили, прежде всего, люди - азербайджанские мужчины и женщины. И Победа стала возможной благодаря грамотным решениям военного и политического руководства страны.

Это признание извне очень важно. Мир сегодня понимает: за этой Победой стояли годы кропотливой работы, создание современной Армии под руководством Верховного Главнокомандующего Ильхама Алиева, безупречное стратегическое и тактическое планирование.

Но вы правы - есть и второй пласт. Я писал не просто спецназ на скале. Я писал, как сама земля Карабаха узнает своих сыновей и помогает им. Ветка, которая держит, туман, который прикрывает. Это и есть тот метафизический акт, о котором вы говорите.

- Вы выбрали внушительный формат - 210х140 сантиметров. В классической академической традиции подобный масштаб всегда требовал особого монументального мышления. Как вы выстраивали пространственную динамику холста, чтобы зритель ощутил не просто физическое движение бойцов, а буквально затаил дыхание перед тяжестью этого беспрецедентного восхождения?

- Я бы написал еще больше, но размер мастерской в моей бакинской квартире диктовал свои условия. Это был самый мучительный этап. Я несколько раз полностью переписывал расположение бойцов. Поверьте, смещение фигуры на 5-10 сантиметров полностью меняло всю динамику, рушило напряжение. Почти месяц я только этим и занимался - искал тот единственный ритм, при котором зритель физически ощутит тяжесть тел, опасность срыва и неостановимость движения вверх.

- Какую роль в передаче этого ощущения сыграло колористическое решение? Густой горный туман, суровый монолит камня, едва проступающие сквозь них силуэты - что было для вас главным при выборе палитры: драматизм того дня или та внутренняя надежда, которая помогала бойцам двигаться к Вершине?

- Вначале я, как реалист, очень тщательно прописывал детали - форму, снаряжение, лица. Картина была почти готова, и вдруг я понял, что ей не хватает главного соавтора - самой природы города Шуша.

И тогда я, со слезами на глазах, стал закрашивать туманом то, на что потратил недели. Подчинил все замыслу. Туман стал не фоном, а действующим лицом. Он одновременно и враг, и союзник. Там внизу - черная бездна, которая манит. Там скользкие, ледяные камни. Там постоянная угроза сорваться. И сквозь эту хмурую, суровую палитру проступает главное - воля, которая ведет их к светлой линии вершины, к надежде.

- В финале вашего рассказа о картине сквозь суровость горного пейзажа проступает главное - сила человеческого духа и надежда. Судя по эмоциональному отклику публики, вам удалось передать это чувство и зрителям...

-  Самая дорогая оценка - слезы на глазах матерей наших шехидов. Дороже этого ничего нет. Но была одна оценка, которую я никогда не забуду. На выставку пришел боец спецназа, который сам поднимался по той скале. Я замер. Он долго молчал, смотрел, а потом вдруг показал пальцем на самый верх полотна, туда, где гора соприкасается с небом, и сказал: «Вот она, эта линия! Эта линия мне снится. Я только ее и видел, когда поднимался... А вот это моя рука». В этот момент я понял, что попал в нерв. Что картина получилась честной.

- Вы говорили, что мечтаете о том, чтобы школьники писали сочинения по этой картине. Если бы вы сами стояли перед классом у своего полотна, к чему первому вы призвали бы присмотреться детей? О чем важно задуматься молодому поколению, всматриваясь в лица этих героев?

- Я бы обратил их внимание на руки. Посмотрите, как они идут. Как один боец в эту же секунду страхует другого, как их руки сплетены в одну цепь. Мгновенная реакция одного спасает другого от страшного падения.

Во взаимовыручке и братстве - сила нашей доблестной Армии. Дети должны понять: героизм - это не только про то, как броситься вперед. Героизм - это про то, как не дать упасть товарищу.

- Каждый мастер носит в себе замыслы, к которым испытывает священный трепет. Есть ли сегодня темы, образы или исторические вехи, к которым вы пока только подступаетесь - в силу их сложности, эмоционального веса или ожидания своего часа?

- В моем возрасте замыслы - это то, что сохраняет бодрость духа и заставляет вставать к мольберту каждое утро. У меня есть своя картинная галерея, и ее главная задача - показать людям невероятно красивую природу нашего родного Азербайджана. Я продолжаю работать над этим циклом.

А что касается святых тем - они всегда рядом. Я к ним подступаюсь осторожно, с трепетом. Надеюсь, Бог даст мне еще сил и времени для творчества.