Крах проекта Рожава и новая конфигурация курдского вопроса в Сирии ТОЧКА ЗРЕНИЯ

В последние дни сирийские правительственные силы развернули масштабное наступление против курдских вооруженных формирований на северо-востоке страны, что фактически поставило точку в истории существовавшего на протяжении последнего десятилетия квазигосударственного и никем не признанного политико-территориального образования «Рожава».

В условиях утраты военного и административного контроля данный проект практически окончательно лишился шансов на сохранение в прежнем формате. Тем самым завершается этап, в рамках которого сирийские курдские районы функционировали как квазиизолированное образование, опиравшееся на внешнюю военную и политическую поддержку.

Параллельно с демонтажем «Рожавы» Дамаск инициировал новый политико-правовой подход к курдскому вопросу в рамках единого сирийского государства, что вновь актуализировало дискуссии о будущем сирийских курдов, но уже вне логики автономного проекта.

Особое значение в этом контексте приобрел указ переходного президента Сирии Ахмеда аш-Шараа, закрепляющий признание курдской общины как неотъемлемой части сирийского народа и расширяющий ее гражданские, культурные и языковые права.

Документ фиксирует включение курдской идентичности в общенациональную рамку сирийской государственности, признает курдский язык национальным и допускает его преподавание в образовательных учреждениях, прежде всего в районах компактного проживания курдов.

Одновременно предусматривается восстановление гражданских прав, включая возвращение сирийского гражданства лицам, ранее его лишенным, а также придание празднику Новруз статуса государственного. В совокупности эти меры направлены на институциональную реинтеграцию курдского населения и снижение конфликтного потенциала в постконфликтный период.

Принципиально важно, что данный шаг не означает предоставления широкой автономии в классическом смысле — как устойчивой политико-административной единицы с самостоятельными полномочиями в сфере безопасности, финансов, судебной системы или внешних связей.

В документе отсутствуют положения о федерализации, создании автономной области либо закреплении расширенного местного самоуправления. Речь идет не о перераспределении суверенитета, а о расширении прав курдской общины внутри унитарного сирийского государства при сохранении ключевых рычагов власти за центральными структурами. Условно говоря, второй курдской автономии по иракскому образцу в Сирии не будет.

На фоне этих процессов внутри курдского движения усилилась радикальная реакция, напрямую увязывающая крах «Рожавы» с изменением позиции Соединенных Штатов. В частности, Мурат Карайылан, один из руководителей военного крыла запрещенной Рабочей партии Курдистана, публично заявил, что международная коалиция во главе с США «предала» курдские формирования в Сирии.

Он открыто признал, что именно американская поддержка на протяжении многих лет являлась ключевым внешним ресурсом и политическим гарантом существования курдского сепаратистского проекта в Сирии, а ее сворачивание стало решающим фактором его краха. Призывы Карайылана к продолжению сопротивления сирийской армии, включая использование асимметричных методов, свидетельствуют о попытке части курдского движения сохранить вооруженные группировки и после утраты внешней опоры.

Примечательно, что спустя некоторое время позиция Вашингтона в отношении сирийских курдов была фактически подтверждена и на высшем политическом уровне. Президент США Дональд Трамп, отвечая на вопрос о «защите прав курдов», дал понять, что Соединенные Штаты более не рассматривают себя в качестве их гаранта, подчеркнув, что ранее оказанная поддержка фактически «ушла в песок», не изменив ни положения Вашингтона, ни положения самих курдов.

На этом фоне особый интерес представляет позиция Курдской автономии в Ираке и ее фактического лидера Масуда Барзани. Долгое время считалось, что «Рожава» и Иракский Курдистан — это две части одного проекта по перекройке карты региона и созданию единого курдского государства. Но это довольно примитивная трактовка процессов для тех, кто не разбирается в хитросплетениях региональной политики.

Дело в том, что на протяжении всего периода существования «Рожавы» Эрбиль относился к сирийскому курдскому проекту с настороженностью, воспринимая его прежде всего как расширение влияния РПК и как идеологически чуждую модель, способную втянуть Курдскую автономию Ирака в конфликт с Турцией.

За последние десятилетия между Эрбилем и Анкарой сложились устойчивые коммуникации, направленные на снижение рисков прямой конфронтации. Демонтаж «Рожавы» и возвращение сирийских курдских районов под контроль Дамаска объективно упрощают позицию Барзани, снимая обвинения в «предательстве курдских интересов» и снижая вероятность региональной эскалации.

В новых условиях сирийские курды перестают быть самостоятельным политическим игроком и превращаются в одну из общин внутри сирийского государства. Это открывает для Эрбиля возможность более спокойного и прагматичного отношения к ним — без необходимости жесткого дистанцирования, характерного для предыдущего этапа.

При этом ожидать активной политической поддержки или попыток институционального влияния со стороны Курдской автономии Ирака не приходится. Любое прямое вмешательство противоречило бы ее стратегическим интересам, включая сохранение рабочих отношений с Турцией и отказ от конфронтации с Дамаском.

Вместе с тем полностью исключать стремление Эрбиля к латентному влиянию также не следует. Речь может идти лишь о мягком, неформальном и деполитизированном воздействии — через гуманитарные, культурные, образовательные и социальные каналы, а также поддержание неофициальных контактов с курдскими племенными, религиозными и деловыми элитами, дистанцирующимися от РПК.

Такое влияние не оформляется в виде политического проекта и не направлено на подрыв сирийской государственности, но позволяет сохранять символическое присутствие и коммуникационные каналы.

В результате происходящих событий в регионе фактически сохраняется лишь один институционально оформленный курдский проект — Курдская автономия на севере Ирака, находящаяся под фактическим контролем политической династии Барзани.

Альтернативные модели курдской субъектности, прежде всего сирийская «Рожава», утратили политическую и практическую состоятельность. Это объективно усиливает позиции Эрбиля в региональном контексте и внутри курдского мира в целом, поскольку именно он теперь выступает единственным признанным и функционирующим центром курдской автономии.

В идеологическом измерении крах «Рожавы» лишь укрепляет линию, последовательно продвигаемую руководством Курдской автономии Ирака, заключающуюся в том, что ставка на радикальную идеологию, вооруженное противостояние и внешнюю военную поддержку не обеспечивает устойчивой автономии. Напротив, модель институционализации, компромиссов с государствами региона и прагматичной дипломатии демонстрирует большую жизнеспособность.

В целом складывающаяся конфигурация свидетельствует о трансформации курдского вопроса в Сирии из внешне поддерживаемого геополитического проекта в элемент внутреннего государственного строительства. Дамаск, расширяя гражданские и культурные права курдского населения, одновременно закрывает окно возможностей для политической автономии, опиравшейся на американский фактор.

Остальные акторы, включая Эрбиль, принимают новые реалии, ограничиваясь осторожным, латентным и деполитизированным влиянием, тогда как Турция в этих условиях в значительной степени лишается одного из ключевых факторов дестабилизации вдоль своих южных границ.

Впрочем, это не означает исчезновения курдского фактора как такового. Латентные очаги сопротивления, по всей видимости, сохранятся и будут законсервированы до изменения политической конъюнктуры, при которой попытки реанимации проекта «Рожава» могут возникнуть в новых условиях.

Это, скорее всего, понимают и сирийские власти, выстраивающие политику превентивной интеграции — сочетая расширение социально-культурных прав с жестким контролем над любыми формами политической автономизации и внешнего вмешательства. В этом смысле курдский фактор в Сирии не исчезает, а переходит в управляемое состояние, оставаясь при этом скрытым риском для региональной нестабильности, но уже без прежнего геополитического веса.