На тонкой грани: между правом на месть и обязанностью быть человеком наша корреспонденция

Дискуссия о введении смертной казни для террористов в Израиле возвращается с завидным постоянством — как тень, возникающая после каждого кровавого утра. Всякий раз, когда ещё не успевает высохнуть кровь и когда общество захлёбывается гневом и бессилием, кто-то вновь произносит: «Смерть убийцам».

После трагедии 7 октября эти слова стали политическим лозунгом и моральным диагнозом. А министр национальной безопасности Итамар Бен-Гвир превратил их в знамя своей партии: «Казнь убийц — условие моего участия в правительстве». Но именно эта категоричность обнажает главный парадокс израильской системы: закон о смертной казни существует, но не действует.

В регионе, где символический жест часто весит больше человеческой жизни, любое исполнение приговора может вызвать цепную реакцию. И те, кто сегодня хотят смертей, завтра будут требовать спасения

Формально Израиль имеет на это право. Фактически же, за почти восемь десятилетий своей современной истории страна казнила только одного человека — нацистского преступника Адольфа Эйхмана. И этот единственный случай стал исключением не только юридическим, но и нравственным. Израильская судебная традиция выросла из идеи самоограничения, в понимании которой любое наказание должно сдерживать, а не мстить. Даже когда гнев кипит, судья обязан помнить: жизнь — это не валюта возмездия.

Сторонники смертной казни, главным образом из числа представителей правого лагеря, утверждают, что Израиль не может больше кормить тех, кто хладнокровно убивал его граждан. Каждый живой террорист, по их логике, превращается в разменную монету — стимул для новых похищений и терактов. Их аргумент звучит просто и безапелляционно: убийца, который остаётся жив, вдохновляет следующего убийцу.

Противники отвечают иначе. Для них смертная казнь — не инструмент справедливости, а политическая ловушка, из которой нет выхода. Государство, живущее под вечным прицелом, не может позволить себе роскошь необратимого приговора. Любая казнь станет началом нового цикла насилия. Есть и другое — глубоко израильское, почти подсознательное чувство: народ, переживший Холокост, не должен превращать смерть в государственный институт. Даже когда речь идёт о тех, кто сам выбрал путь террора.

За почти восемь десятилетий своей современной истории еврейское государство казнило только одного человека — нацистского преступника Адольфа Эйхмана

И даже если Кнессет примет закон Бен-Гвира, остаётся вопрос: кто же осмелится выносить такие приговоры? Судьи в Израиле независимы, и ни одна парламентская формулировка не заставит их нажать на «курок правосудия». А без судебной практики закон превратится в декларацию, в звонкий лозунг для телекамер и предвыборных митингов.

Премьер-министр Нетаньяху и израильские силовые ведомства уже не раз тормозили подобные инициативы, объясняя это соображениями безопасности: казнь одного террориста может стоить жизни десятков заложников. В регионе, где символический жест часто весит больше человеческой жизни, любое исполнение приговора может вызвать цепную реакцию. И те, кто сегодня хотят смертей, завтра будут требовать спасения.

Для простых же израильтян разговор о смертной казни — категория не юридическая, а сугубо эмоциональная. После резни 7 октября израильское общество живёт в состоянии моральной усталости и злости. Оно требует возмездия, но при этом боится стать похожим на своих врагов. Израильская демократия балансирует на тонкой грани между правом на месть и обязанностью сохранять человеческий облик. И каждый новый виток насилия делает эту грань всё более хрупкой.

Для простых же израильтян разговор о смертной казни — категория не юридическая, а сугубо эмоциональная. После резни 7 октября израильское общество живёт в состоянии моральной усталости и злости

Бен-Гвир, безусловно, чувствует нерв общества. Он не просто выражает его гнев, он его капитализирует. Для Бен-Гвира смертная казнь — не цель, а инструмент давления на коалицию, политический рычаг, с помощью которого можно шантажировать премьер-министра, удерживать внимание электората и повышать электоральный рейтинг своей партии «Еврейская сила». Его расчёт циничен и точен: если Нетаньяху сумеет разгромить ХАМАС и удержать союз с ультраправыми, закон о смертной казни можно отложить. А если нет, Бен-Гвир выйдет из коалиции под аплодисменты увеличивающегося числа своих сторонников.

Смертная казнь в Израиле — это не закон, а зеркало. В нём отражается, израненная, уставшая от собственной уязвимости страна, ищущая справедливости и боящаяся самое себя. И каждый новый виток дискуссии о смертной казни — это попытка вернуть себе ощущение контроля, которого больше нет.

Но справедливость, в отличие от политики, не терпит эмоций. Однажды Израиль уже доказал, что даже осудив на смерть Эйхмана, он остался правовым государством. Сегодня вопрос лишь в том, хватит ли Израилю мужества остаться таковым? В конце концов, смертная казнь — это не закон о террористах, а закон о нас самих — о том, верим ли мы ещё, что способны быть лучше тех, кто хочет нас уничтожить.