Растерзать команду Пезешкиана! наша корреспонденция

Парламент Ирана готовится объявить импичмент сразу четырем министрам. Это - Аббас Алиабади, министр энергетики, Ахмад Мидари, министр благосостояния, Голам-Реза Нури Кизилдже, министр сельскохозяйственного джихада, и, наконец – единственный член правительства - женщина - Фарзане Садег Малваджерд, занимающая пост министра дорог и городского развития. 

Цель затеянной консерваторами атаки ясна и безжалостна: не просто бросить вызов, но парализовать работу правительства, перекраивая саму карту власти в коридорах иранской политики. В прицеле — не только отдельные портфели, но и сама сплоченность команды президента Пезешкиана, оказавшегося в кольце сразу четырех фронтов.

Это не четыре разрозненных дела, а единая стратегия, где каждый импичмент — точно выверенный удар по уязвимому месту правительства и нервной системе общества.

Атакуя министров Пезешкиана, консерваторы посылают ясный сигнал и вовне: забудьте о «нормальном Иране», открытом для диалога. Та страна, что робко выглядывала в окно, после израильских атак — уходит

Энергетика Алиабади — похожа на атаку на бытовое отчаяние. Консерваторы бьют туда, где боль острее всего: в ежедневные бытовые неурядицы, в темноту, парализующую дома и предприятия. Они мастерски превращают хроническую, системную болезнь иранской энергосистемы, коренящуюся в десятилетиях просчетов, в личную вину министра. Как заметил один тегеранский обозреватель, «в иранской политике дождь всегда льет на спину последнего, кто стоял под тучей». Алиабади стал этим козлом отпущения, живым воплощением всех перебоев со светом.

Благосостояние Мидари — это удар по будущему. Его планы сочли слишком «неконтролируемыми» — и в этом слове кроется главный страх консерваторов: потерять рычаги влияния на огромные социальные бюджеты и миллионы получателей помощи. Реформы, вышедшие из-под жесткого контроля консерваторов опаснее для них, чем самая вопиющая неэффективность.

Сельскохозяйственный джихад Кизилдже — атака под прикрытием природной катастрофы. На министра взвалена ответственность за многолетнюю засуху и водный кризис, проблемы титанического, почти библейского масштаба. От него ждали чуда в условиях катастрофы, и его неспособность совершить это чудо была теперь объявляется профессиональной несостоятельностью. Звучит странно, конечно – «давайте снимем его за то, что он оказался не волшебником».

Как заметил один тегеранский обозреватель, «в иранской политике дождь всегда льет на спину последнего, кто стоял под тучей». Алиабади стал этим козлом отпущения, живым воплощением всех перебоев со светом

И, наконец, импичмент Фарзане Садег Малваджерд — это самый символичный и идеологически заряженный удар. Единственная женщина в кабинете, чье присутствие за министерским столом было вызовом для консервативного истеблишмента. Ее изгнание под предлогом «неэффективности в градостроительстве» — это не просто смена чиновника. Это низведение ее фигуры до уровня наглядного пособия: смотрите, даже самая квалифицированная женщина не справляется. Это очищение кабинета от неудобного символа и послание всему реформистскому крылу о границах дозволенного.

Эти четыре импичмента складываются в ясную картину: это не поиск виновных, а спланированная спецоперация по демонтажу правительства изнутри, где прагматичные поводы служат лишь прикрытием для большой политической охоты.

За этими парламентскими баталиями, за сухими формулировками вотумов недоверия, скрывается фронт куда более масштабный — фронт информационной войны за образ Ирана в мире. Четыре импичмента — это не просто внутренняя распря; это залп на поражение по самому имиджу «нормального Ирана», который кабинет Пезешкиана пытался хоть как-то выстроить для внешней аудитории.

Единственная женщина в кабинете, чье присутствие за министерским столом было вызовом для консервативного истеблишмента. Ее изгнание под предлогом «неэффективности в градостроительстве» — это не просто смена чиновника

Консервативный истеблишмент, оправившись от первоначального шока после израильского удара и отгоревшись за феерический провал собственных спецслужб, провел для себя парадоксальный итог этих событий. Они не стали извлекать уроков об уязвимости; вместо этого они уверовали в собственную пропагандистскую сказку. В их собственном нарративе они не просто устояли — они победили. Израиль, мол, был посрамлен, а значит, вся линия на умеренность, на осторожный диалог с соседями и Западом, — есть не что иное, как ненужная уступка, проявление слабости.

И вот теперь, опьяненные этим отравленным триумфом, они обрушивают свой гнев на тех, кто олицетворяет иную логику. Атакуя министров Пезешкиана, они посылают ясный сигнал и вовне: забудьте о «нормальном Иране», открытом для диалога. Та страна, что робко выглядывала в окно, после израильских атак — уходит. Ее место вновь занимает крепость с бастионами «революционной стойкости». Внезапность и массовость этой атаки — это демонстративная порука: хватит терпеть у власти реформаторов, мы и сами с усами. И эти усы, щетинясь, обращены не только внутрь, но и на внешний мир, бросая ему вызов уже с новой, ошалелой от мнимой победы, уверенностью.

Крепость «Иран» захлопнула свои ворота, и теперь из-за ее стен для окружающего миру доносится лишь один месседж: любая попытка выглянуть в окно будет в Иране караться

Четыре нынешних импичмента — это не начало процесса, а его финальный акт. Это не дискуссия, а приговор.

Приговор, вынесенный не просто министрам-реформатора, а самой возможности реформ, самой идее открытости Ирана. Стратегическая цель консерваторов достигнута: правительство Пезешкиана парализовано, его команда деморализована, а его мандат на диалог с миром — публично аннулирован. Крепость «Иран» захлопнула свои ворота, и теперь из-за ее стен для окружающего миру доносится лишь один месседж: любая попытка выглянуть в окно будет в Иране караться. Недавние страхи отброшены и признаны несущественными. Консерваторы от глухой обороны переходят в тотальное наступление.