Сможет ли Эрдоган балансировать между королем и эмиром? наш комментарий

Недавний визит в Саудовскую Аравию президента Турции Реджепа Тайипа Эрдогана вновь актуализировал вопрос о возможности формирования на Ближнем Востоке новых геополитических союзов.

По времени поездка совпала с нарастающими противоречиями между Эр-Риядом и Объединенными Арабскими Эмиратами в Йемене и на Африканском Роге, а также с обсуждениями гипотетического военного формата Пакистан-Саудовская Аравия, к которому, по оценкам экспертов, теоретически могла бы подключиться и Турция.

Сами по себе региональные визиты лидеров давно уже стали рутиной, однако в данном случае аналитики обращают внимание на более глубокий сдвиг. Вслед за последними событиями в Йемене Эр-Рияд демонстрирует возвращение к проактивной внешней политике и вновь стремится играть роль самостоятельного центра силы. На этом фоне неизбежно возникает вопрос: готова ли Анкара встроиться в стратегическое видение наследного принца Мухаммеда бин Салмана, получившее условное название «новый саудизм»? Или же сам Эр-Рияд, учитывая, что современная саудовская государственность возникла на бывших османских территориях лишь столетие назад, будет вынужден учитывать то, что в Европе называют «неоосманизмом», а в Анкаре предпочитают формулировать как «возвращение в эмоциональную географию Османской империи»?

Готова ли Анкара встроиться в стратегическое видение наследного принца Мухаммеда бин Салмана, получившее условное название «новый саудизм»? Или же сам Эр-Рияд, учитывая, что современная саудовская государственность возникла на бывших османских территориях лишь столетие назад, будет вынужден учитывать то, что в Европе называют «неоосманизмом», а в Анкаре предпочитают формулировать как «возвращение в эмоциональную географию Османской империи»?

В этом контексте серьезным триггером стало свержение режима Башара Асада в Сирии в декабре 2024 года при открытой поддержке Турции. Этот эпизод подтолкнул бин Салмана к возвращению к активной региональной игре и к формированию новых внешнеполитических комбинаций.

В дальнейшем Эр-Рияд и Анкара синхронизировали усилия в поддержке нового сирийского руководства. Саудовская Аравия способствовала переходу на сторону правительственных сил ряда арабских племен в стратегических провинциях Ракка и Дейр-эз-Зор, что облегчило операции против курдских формирований. Впервые за десятилетие взаимного недоверия Турция и Саудовская Аравия фактически оказались в Сирии по одну сторону баррикад.

Логика сближения предельно прагматична: ни Анкара, ни Эр-Рияд не готовы в одиночку нести бремя ближневосточной турбулентности. Турецкие военные возможности и саудовские финансовые ресурсы в сочетании способны создать более устойчивую конструкцию регионального баланса.

Особое место в двусторонней повестке заняла оборонная промышленность. Эр-Рияд стремится к военной самодостаточности и локализации производства, в том числе беспилотных систем при технологической поддержке Анкары. Взамен Саудовская Аравия сигнализирует о готовности расширить инвестиции в турецкую экономику, что превращает военно-политическое партнерство в комплексный экономический альянс.

Тем не менее разговоры о формировании нового стратегического центра силы в составе Турции, Саудовской Аравии и Пакистана пока остаются на уровне гипотез. Реальная архитектура безопасности региона будет зависеть от способности Анкары тонко балансировать между Эр-Риядом и Абу-Даби, не допуская прямой конфронтации между двумя ключевыми арабскими игроками. Именно от этого дипломатического маневрирования во многом и зависит, станет ли нынешнее сближение Анкары и Эр-Рияда долговременным союзом или временной тактической координацией интересов.