Унизить одного, чтобы запугать остальных диагноз XXI века

Кому-то 70-летняя женщина на этой фотографии с потухшим взглядом и обмякшим телом напомнит Елену Чаушеску в декабре 1989 года, сразу после завершения судебного фарса.

Та же усталость, тот же шок, то же состояние человека, вырванного из привычного времени и брошенного в пустоту неопределенности, где уже нет ни прошлого, ни будущего - только холодное «сейчас».

Елену Чаушеску, первую леди коммунистической Румынии, казнили поспешно, почти буднично. Новые рабы без колебаний выполнили приказ новых хозяев, мгновенно растиражировав видео и фотографии ее казни как бухгалтерский отчет о добросовестно проделанной работе.

Елена Чаушеску... Та же усталость, тот же шок, то же состояние человека, вырванного из привычного времени и брошенного в пустоту неопределенности

А кому-то, возможно, эта фотография напомнит другую, африканскую, когда в апреле 2011 года в далеком Кот-д’Ивуаре при активном посредничестве Франции был свергнут президент Лоран Гбагбо. Его сменил бывший соратник Алассан Уаттара, который, к слову, до сих пор остается у власти. Тогда «демократические» повстанцы с особым усердием распространяли унизительные фотографии первой леди Симоны Гбагбо - окруженной самодовольно улыбающимися людьми с оружием. При этом функция публичного унижения была поручена местным. Это ведь важно, чтобы били и надсмехались только свои, чтобы кровь и стыд не выглядели «импортными».

А вот первая леди Венесуэлы Силия Флорес уже не в Каракасе и не в родном контексте. Она - за тысячи километров от своей страны, в окружении американцев. И эта фотография - тщательно выстроенная, холодная и демонстративная - не напоминает мне ни Елену Чаушеску, ни Симону Гбагбо. Она больше похожа на картину Эдварда Мунка «Крик». Не конкретный крик, а состояние мира, сведенного с ума, в котором красно-золотой фон горизонта, словно закат цивилизации, лишь усиливает это ощущение.

Мунк не писал эту картину как пророчество и не предсказывал Первую мировую войну, как любят утверждать любители красивых легенд. «Крик» был всего лишь переносом на холст внутреннего мира великого художника, фиксацией личного нервного срыва. Но так случилось, что эта работа перестала быть частной и стала универсальной. Мир в итоге реализовал не гуманистические идеи Сент-Экзюпери, не утопические надежды Ивана Ефремова и даже не детскую этику Джанни Родари. Мир выбрал антиутопии Кафки, Оруэлла и Брэдбери. И сегодня «Крик» - это уже не крик Эдварда Мунка, а разрывающий аорту вопль нашего времени.

«Демократические» повстанцы с особым усердием распространяли унизительные фотографии первой леди Симоны Гбагбо - окруженной самодовольно улыбающимися людьми с оружием

На той же фотографии Николас Мадуро выглядит спокойным, демонстративно собранным. Этот сценарий его не сломал. А вот для Силии Флорес, поспешно затянутой в тюремную робу - символическое погружение в безымянность, - фантасмагория происходящего еще не стала рутиной. Глазами, в которых читаются страх и недоумение, она взирает снизу вверх на своего надзирателя. А тот смотрит сквозь нее - без эмоций, без участия, без интереса.

Абсолютное равнодушие как форма власти, идеальное единство противоположностей.

Силия Флорес уже шесть лет не занимает никаких государственных должностей. В прошлом она была и председателем Конституционного суда, и спикером парламента Венесуэлы. И свою карьеру она построила не как «жена при президенте». Еще в начале 1990-х годов она была адвокатом Уго Чавеса, когда тот находился в тюрьме. Долгие годы Силия занимала ключевые позиции в «Единой социалистической партии». Но даже если бы она и сегодня оставалась в активной политике, как можно оправдать то, что ее вытащили из постели, похитили, вывезли в чужую страну и перед камерами унизили на весь мир? Какое преступление эта женщина могла совершить против Соединенных Штатов или американского народа?

В США ее пытаются обвинить в наркоторговле. Причем делает это государство и президент, всего месяц назад помиловавшие реального наркоторговца и реального «наркопрезидента» - Хуана Орландо Эрнандеса. Бывший президент Гондураса, обвиненный в содействии перевозке в США 400 тонн кокаина, был арестован через две недели после окончания срока в 2022 году, экстрадирован и приговорен к 45 годам тюрьмы. Тем не менее Дональд Трамп его освободил, в связи с чем бывший глава Управления по борьбе с наркотиками США Майкл Вирджил сказал:

На той же фотографии Николас Мадуро выглядит спокойным, демонстративно собранным. Этот сценарий его не сломал. А вот для Силии Флорес, поспешно затянутой в тюремную робу - символическое погружение в безымянность, - фантасмагория происходящего еще не стала рутиной

«Если вспомнить Пабло Эскобара или Эль Чапо, они были наркоторговцами, но никогда не были президентами. Трамп пытается свергнуть Мадуро и одновременно помиловать Орландо Эрнандеса. Это двуличие».

Но тиражирование этой фотографии имеет и более глубокий смысл, поскольку это еще и пропаганда. «Глобальный Отец» наказывает непослушных, унижает одного, чтобы запугать остальных. Демонстративная жестокость становится нормой, антигуманизм - инструментом воздействия. Перед нами очередной тренд нашего времени - унижение и показательная расправа как язык современной политики.

Если в начале XX века жестокость считалась признаком варварства и вызывала в цивилизованных обществах тотальное отторжение, то сегодня она все чаще подается как несомненное достоинство. Достаточно обратить внимание на язык рекламы и публичного дискурса - «агрессивный маркетинг», «агрессивная стратегия», «агрессивный бизнес», «агрессивное лидерство». Мир не просто становится жестче - он становится все более безнравственным, приучая себя к насилию как к норме.

Она больше похожа на картину Эдварда Мунка «Крик». Не конкретный крик, а состояние мира, сведенного с ума, в котором красно-золотой фон горизонта, словно закат цивилизации, лишь усиливает это ощущение

Пропаганда жестокости - это оружие трусливых. Чтобы скрыть собственную неправоту и заглушить страх, трусы превращают его в агрессию. И в этом смысле удивительно современно звучат слова Карла Маркса, написанные еще в 1842 году:

«Жестокость характерна для законов, продиктованных трусостью, ибо трусость может быть энергичной только будучи жестокой. Частный интерес всегда труслив, ибо для него сердцем и душой является внешняя вещь, которая всегда может быть отнята или повреждена».

Эта фраза звучит сегодня не как цитата из девятнадцатого века, а как диагноз двадцать первого…