Я хочу, чтобы Азербайджан ассоциировался не только с нефтью. Интервью из Парижа

Музыка не знает границ, но именно талант делает национальное искусство узнаваемым во всем мире. Флейтист Агарагим Гулиев – один из тех музыкантов, чье имя сегодня уверенно звучит на ведущих европейских сценах. Его международная история успеха началась рано: уже в 12 лет он завоевал Гран-при I Международного конкурса молодых музыкантов стран исламского мира, что открыло ему путь в Летнюю музыкальную академию Юрия Башмета (российский альтист, дирижер, педагог, народный артист СССР – ред.), в класс председателя Ассоциации флейтистов Италии Сальваторе Ломбарди. В 2018 году наш собеседник стал лауреатом первой премии престижного парижского конкурса Cles d'Or.

Выпускник Еcole Normale de Musique de Paris Alfred Cortot, в этом году он был удостоен высшей награды Всемирного музыкального конкурса имени Габриэля Форе во Франции – Star Grand Prize, подтвердив статус одного из самых ярких представителей нового поколения академических исполнителей.

Наряду с сольной карьерой Агарагим Гулиев активно выступает в составе дуэта Duo Avey вместе с пианистом Эльданизом Алекперзаде. Коллектив занял второе место на конкурсе La Marianne. Особое место в репертуаре дуэта занимает исполнение произведений азербайджанских композиторов для французской публики – миссия, которая превращает Duo Avey в важный культурный мост и способствует продвижению музыкального наследия Страны огней на международной сцене.

В интервью Media.Az наш соотечественник рассказал о своем творческом пути, значении международных конкурсов, разнице музыкальных школ и ответственности, которую он ощущает, представляя азербайджанскую культуру за рубежом.

– Почему именно Франция стала страной, где вы решили продолжить и развивать свою музыкальную карьеру?

– В целом все сложилось само собой. На тот момент я окончил первый курс Бакинской музыкальной академии (БМА) и планировал продолжить обучение либо в Германии, либо в Италии. Однако в 2017 году приехал во Францию с концертом, организованным Министерством культуры Азербайджана. Выступление прошло в штаб-квартире ЮНЕСКО – именно там меня услышала одна из педагогов, преподававших в Высшей школе имени Альфреда Корто (частная консерватория, основанная в 1919 году – ред.), и предложила продолжить обучение у них.

Поскольку тогда я ориентировался на Италию, то сначала не придал этому предложению большого значения. Тем не менее было очень приятно, что мой уровень оценили. В тот период один из моих друзей уже учился в Высшей школе имени Альфреда Корто в Париже, и, взглянув на ситуацию с точки зрения адаптации, я подумал, что это значительно облегчит процесс. В итоге подал документы в эту консерваторию и поступил (улыбается).

– Кстати, в чем основные различия между образовательным процессом в Высшей школе имени Альфреда Корто и в БМА?

– Сейчас в Бакинской музыкальной академии более-менее налажен уровень и масштаб концертной деятельности. Однако, когда я там учился в 2017-2018 годах, концерты в основном ограничивались так называемыми выступлениями класса или курса. Это были небольшие, локальные мероприятия. Возможностей поехать на фестивали практически не существовало, разве что через Министерство культуры или крупные государственные организации. Причем сначала тебя должны были оценить они, затем комиссия БМА, и только после этого принималось решение, отправлять тебя куда-то или нет.

В Высшей школе имени Альфреда Корто система устроена иначе. Во-первых, здесь нет болонской системы. Во-вторых, отсутствуют, как я их называю, «ненужные» предметы. Все предметы, кроме специальности, гармонии и музыкальной литературы – факультативные, но при этом обязательные. Ты сам выбираешь, что именно хочешь изучать: композицию, орган, общее фортепиано и т.д. Однако выбранный факультатив преподается на уровне спецпредмета. Педагог полностью вовлечен и требует максимальной отдачи. Нет результата – не будет диплома. Все предельно честно и прозрачно.

Для сравнения: в БМА, например, на четвертом курсе проходят философию. Она преподается крайне формально, поверхностно и, откровенно говоря, неинтересно. В целом, если говорить честно, кроме спецклассов, такая же печальная ситуация обстоит с большинством дисциплин.

При этом у меня был исключительный опыт с преподавателем по общему фортепиано. Она раньше преподавала спецфортепиано и была, без преувеличения, лучшим педагогом по этому предмету. И это при том, что моя мама и бабушка – пианистки, поэтому у меня уже были хорошие навыки игры. Это был педагог, который требовал, давал колоссальный объем материала и действительно развивал. По сути, на уроках общего фортепиано я получал занятия уровня спецкласса. Мне было интересно, и педагог работал с полной отдачей, несмотря на возраст. Но, к сожалению, такие примеры – редкость.

– Как парижская частная консерватория развивает личность и художественное мышление своих студентов?

– Школа имени Альфреда Корто – не просто консерватория, а частная высшая школа, ориентированная на подготовку солистов. Здесь изначально отбирают студентов с высоким потенциалом. Соответственно, и нагрузка колоссальная – не только физическая, но и ментальная. Консерватория обязывает каждого студента давать минимум три концерта в год, один из которых обязательно проходит в зале Корто – на одной из ведущих площадок классической музыки в Париже. Иными словами, здесь ты должен играть. Не просто хорошо и не только технически чисто – важно развивать личность, художественное мышление.

Возможно поэтому здесь большой отсев: условно говоря, в год поступает около 90 человек из разных стран, а заканчивают обучение лишь 10. Зато те, кто остаются, как правило, имеют реальные перспективы стать солистами.

– Ранее вы отметили, что ваши мама и бабушка пианистки. Почему же вы выбрали совершенно другой инструмент?

– Если честно, всё как-то само сложилось (улыбается). В целом я редко задаюсь вопросами «почему» и «зачем». Не могу сказать, что полностью плыву по течению, но при этом всегда был и, наверное, остаюсь довольно ленивым человеком (смеется). Заниматься фортепиано ежедневно было для меня тяжело, особенно в возрасте пяти лет. Я, конечно, не хотел систематически сидеть за инструментом, всячески увиливал от занятий, но при этом испытывал желание играть. Когда у меня обнаружили бронхиальную астму, мама стала задумываться о том, чтобы перевести меня на какой-нибудь духовой инструмент, в первую очередь по медицинским показаниям. Кларнет и гобой сразу исключались: они создают повышенное давление в легких и могут провоцировать приступы. А вот флейта, наоборот, не дает давления, там есть только контроль дыхания, который, как считалось, может помочь. По сути, это был единственный инструмент, который должен был способствовать облегчению симптомов астмы. С этого все и началось.

– А в целом ваши родители видели вас музыкантом?

– Нет, они не хотели, чтобы я выбрал эту стезю из-за физической сложности профессии. Музыка изначально рассматривалась как хобби, потому что я ее безумно любил. Однако уже через два года я получил Гран-при I Международного конкурса молодых музыкантов стран исламского мира.

После этого директор детской музыкальной школы № 21 имени Л. и М. Ростроповичей, ныне покойный Рафиг Азизов, увидел, что мне действительно это нравится и что я этим живу. Он начал отправлять меня на различные фестивали и конкурсы, в том числе в Летнюю музыкальную академию Юрия Башмета в России. Именно там я познакомился с Сальваторе Ломбарди. Этот педагог предложил мне обучение в Италии, и позже я действительно начал с ним заниматься.

– Давайте вернемся к вашему переезду во Францию. Как проходил период адаптации и что оказалось для вас самым сложным в первое время?

– Для меня всё прошло довольно легко. Самыми сложными оказались теоретические экзамены на литературном французском. Хотя я приехал, уже немного зная язык, а до этого учил еще итальянский и английский. Но когда дело дошло до теоретических экзаменов, стало ясно, что знания французского недостаточно (улыбается).

Я понимал, что могу не сдать, поэтому попросил преподавателя проводить со мной еженедельные занятия по теории. Он давал мне экзаменационные вопросники прошлых лет. Вопросы были достаточно простые по сути, но сформулированы на литературном французском, как того и требовали экзамены. Нужно было не просто понять, но и грамотно и точно ответить.

Так в течение четырех месяцев он буквально заставлял меня осваивать литературный французский с его профессиональной терминологией, той самой, которая используется здесь в музыкальной среде. В итоге первый год с его устными и письменными теоретическими экзаменами оказался самым тяжелым. Однако дальше стало заметно легче.

– А насколько легко или сложно было заводить друзей и выстраивать социальный круг в другой стране?

– Тут все действительно зависит от ситуации. В школе имени Альфреда Корто, например, из-за большого количества иностранных студентов сложилась особая атмосфера. Поэтому мой круг общения в консерватории был интернациональным: испанцы, итальянцы, французы, англичане, американцы. Когда все в равной степени приезжие, никаких напряжений не возникает, все адаптируются и находятся в похожих условиях.

С местными жителями у меня тоже никогда не было проблем. Я, наоборот, понимаю их лучше, чем многих других иностранцев. Да, у французов есть репутация снобов, и, если честно, примерно 30% населения этой страны действительно соответствуют этому стереотипу. Но оставшиеся 70% – самые обычные люди, такие же, как мы (улыбается).

– Чего вам больше всего не хватает из привычной жизни в Азербайджане, когда вы находитесь во Франции?

– У нас люди, в целом, добрее, чем европейцы. Наверное, в этом и есть то, чего мне не хватает (улыбается). В нашей культуре сохранилось больше человечности. Приведу очень показательный пример. Во Франции, если у тебя умер близкий родственник, окружающие, конечно, выразят соболезнования. Но через два дня ты все равно обязан выйти на работу. Это даже не обсуждается – иначе тебя просто уволят. В Азербайджане всё по-другому. Каким бы строгим ни был работодатель, если он знает, что у сотрудника скончался близкий родственник, не будет требовать немедленного выхода на работу. И вот в этом, как мне кажется, и заключается главное различие между нами.

– А как насчет профессиональной среды? Бывали ли здесь какие-то неловкие ситуации?

– Иногда во время выступления нашего дуэта Duo Avey подходят музыкальные критики и задают вопросы вроде: «А почему вы играете музыку Фикрета Амирова, а не Арама Хачатуряна?» Да, они не вкладывают в вопрос никакого негативного смысла – просто автоматически спрашивает, как выходцев с Кавказа.

Например, на одном из концертов мы с Эльданизом исполняли программу по произведениям Фикрета Амирова, а также включили несколько пьес Тофига Гулиева. После концерта ко мне подошел француз и тоже спросил: «А почему не Хачатурян?» Я ответил просто: потому что Duo Avey – это азербайджанский камерный ансамбль. Мы, азербайджанцы, и демонстрируем нашу академическую музыку...

– ...и как обычно реагируют на ваши объяснения?

– Реакции всегда бывают разные. Кто-то вежливо улыбается и уходит – явно недовольный ответом. А кто-то, наоборот, начинает интересоваться. На последних концертах в этом году к нам подходили зрители буквально с горящими глазами и спрашивали: «Что это за невероятно красочные пьесы? Кто их автор?» И дальше нередко начинался живой диалог: вопросы, просьбы о нотах.

– Насколько я понимаю, в Европе ценят нашу культуру…

– Да, европейскому зрителю действительно она нравится. Однако ситуация с «узнаваемостью» азербайджанской культуры разнится. К примеру, в Германии произведения Фикрета Амирова и Гара Гараева играют очень многие музыканты. Их даже включают в экзаменационные программы в консерваториях.

К сожалению, во Франции мало кто из наших соотечественников занимается всерьез продвижением нашей музыки. Хотя многие местные политики, которые посещают концерты нашего дуэта, приходят именно за этим: послушать азербайджанскую музыку и исполнителей.

– Надо полагать, что идея создания Duo Avey вытекала именно из желания пропагандировать нашу национальную музыку?

– Действительно, наш коллектив изначально создавался как проект по продвижению азербайджанской культуры – именно академической, а не фольклорной в привычном, стереотипном смысле. Потому что такие замечательные композиции, как «Сары гялин» и «Лачын», звучат везде. Я ничего не имею против этих произведений, и даже сам исполняю их. Но, считаю, что необходимо продвигать и другие наши музыкальные произведения. Ведь невозможно сводить целую культуру к двум национальным песням.

Изначально мы с Эльданизом Алекперзаде – азербайджанцем, получившим образование в России и живущим в Европе, просто играли вдвоем. И однажды решили выступить с совместным концертом: тогда начался поиск репертуара. Взяли шесть пьес Фикрета Амирова – произведения, которые по непонятным причинам почти никто не исполняет. Затем добавили пьесы Тофига Гулиева и Арифа Меликова. Постепенно программа стала складываться, обретать свое лицо. И в какой-то момент мы поняли: раз мы уже регулярно выступаем вместе и работаем как единое целое, пора оформлять дуэт официально. Причем в самом прямом смысле: закрепить авторские права, лицензии, юридические документы. То есть сформировался полноценный профессиональный проект, который стал осознанным, серьезным делом.

– Какими проектами ваш дуэт сейчас занимается?

– Мы с Эльданизом ищем редкие пьесы, делаем переложения, постоянно работаем с материалом. Сейчас, например, тоже готовим один проект. Пока не хочу раскрывать детали, но он будет достаточно масштабным (улыбается).

Кроме того, планируем сделать несколько записей азербайджанской академической музыки, возможно, даже выпустим альбом, а может быть, и не один. Потому что на сегодняшний день, если открыть Spotify или Apple Music, азербайджанской академической музыки, записанной современными музыкантами, там практически нет. В основном это архивные записи XX века.

Для сравнения: русскую музыку, например Прокофьева или Рахманинова, переигрывают и перезаписывают тысячи музыкантов по всему миру. Хачатуряна записывали и армяне, и французы, и немцы – кто только не обращался к его музыке. Если же взглянуть на каталоги стриминговых платформ, азербайджанская академическая музыка в цифровом пространстве почти отсутствует. И это, мягко говоря, ненормально.

А у нас с Эльданизом есть такая возможность. Я учился также на звукорежиссера и композитора музыки для кино, поэтому могу делать студийные записи, качественно их оформлять и профессионально продвигать.

– Насколько мне известно, ваш дуэт уже даже успел занять второе место на престижном музыкальном конкурсе La Marianne. Ощущаете ли вы какую-то ответственность после этого?

– Мы получили от жюри конкурса очень лестные комментарии. Их особенно удивили пьесы Фикрета Амирова, прежде всего потому, что они услышали их впервые в жизни. Многие отмечали необыкновенную красочность этой музыки.

Действительно, здесь появляется чувство ответственности. Взять пьесы, выйти на сцену и сыграть их кое-как может любой музыкант – для этого необязательно быть ни особенно талантливым, ни глубоко вовлеченным. Вышел, отыграл формально и ушел. Совсем другое – преподнести культуру, передать ее колорит и смысл. Ведь в шести пьесах Амирова – шесть абсолютно разных состояний и эмоций: от нежной колыбельной до мощных, почти эпических образов. И всё это нужно раскрыть так, чтобы сделать музыку понятной европейской публике, сохранив при этом национальный колорит, чтобы она и звучала естественно, и доходила до слушателя.

– Сами вы тоже были отмечены высшей наградой Star Grand Prize на Международном музыкальном конкурсе Габриэля Форе. Что для вас значит получение этой награды?

– Для меня это абсолютно ничего не значит. Настоящей наградой для меня станет, если однажды мне кто-нибудь напишет: «Я услышал в вашей записи такое-то произведение. Мне интересно, что это за музыка и как вам удалось добиться именно такого звучания. В чем суть вашей интерпретации? Расскажите подробней, о чем это произведение». Или если кто-то попросит меня провести мастер-класс, и таким образом, я смогу передать другому то, что знаю и чувствую. Вот это для меня действительно важно. А конкурс – это всего лишь формальность, подтверждение того, что ты движешься в правильном направлении.

– Вы не только музыкант, но и основатель продакшн-компании. Какие цели ставите перед собой в этой сфере?

– Недавно вышел альбом Carl Reinecke – Sonata Undine, записанный мной совместно с пианистом Вугаром Векиловым, который, как и я, строит свою музыкальную карьеру во Франции. Альбом выпущен основанной мной продакшн-компанией AGRecords – новым лейблом классической музыки, ориентированным на работу с академическим репертуаром и принципиально смещающим фокус с популяризации артистов на глубину музыкального материала и интерпретации. Отдельно хочу отметить, что Carl Reinecke – Sonata Undine стал дебютным релизом AGRecords.

– И в завершение нашего интервью – рассматриваете ли вы Францию как страну для постоянной жизни или видите свое будущее между двумя странами?

– Меня часто спрашивают: «Почему ты не возвращаешься в Азербайджан?» Я не вижу сейчас в этом смысла, ведь моя деятельность в Европе объективно шире. Кроме того, в Азербайджане нет такого количества музыкантов и флейтистов, которые захотели бы у меня учиться или регулярно выступать со мной на концертных площадках. Нет такого же объема концертов, фестивалей, конкурсов и музыкальных мероприятий. Масштаб просто несопоставим.

К тому же в Азербайджане и без меня есть выдающиеся флейтисты: ученики Музаффара Агамалзаде, у которого учился и я. Они преподают, играют, передают знания. Педагогов хватает, оркестрантов тоже. Здесь мне уже добавить нечего.

Во Франции же ситуация иная. Здесь я показываю богатство нашей культуры, записываю альбомы, выпускаю синглы, продвигаю музыкальную традицию Азербайджана. К сожалению, в Европе нашу страну до сих пор часто воспринимают крайне поверхностно: нефть, икра, «Формула-1». У французов есть устойчивые клише об Азербайджане, и это неприятно. Мне бы хотелось, чтобы иностранцы ассоциировали мою родину с такими именами, как Ф.Амиров, Г. Гараев, А.Меликов и др. Важно, чтобы ассоциации были культурными, а не только экономическими.

Кроме того, во Франции у меня сформировался профессиональный коллектив. Для местной публики дуэт Duo Avey создает живой интерес к азербайджанской культуре. Поэтому, как бы парадоксально это ни звучало, здесь от меня пользы больше, чем если бы я просто жил, работал и, в каком-то смысле, комфортно существовал в Азербайджане.

Фото: Майя Багирова

Зулейха Исмайлова