Юрисдикция против манипуляций

Риторика о «правах человека» вместо обвинений в терроризме и посягательствах на суверенитет

Заявления армянской правозащитницы Сирануш Саакян об «информационной блокаде» вокруг осужденных в Баку армян следует рассматривать в качестве выверенной популистской кампании, игнорирующей тот факт, что речь идет о лицах, обвиненных и осужденных за тяжкие преступления против Азербайджанского государства.

В последнее время вновь активно обсуждается уже привычная для армянского информационного поля тема, связанная с гражданами Армении, осужденными в Азербайджане. При этом попытки представить уголовные процессы над ними как непрозрачные и политически мотивированные становятся заметной частью информационного нарратива.

Руслан МАНАФОВ,

«Бакинский рабочий»

Очередным поводом для обсуждения стали публичные заявления армянской правозащитницы Сирануш Саакян, представляющей интересы указанных граждан в Европейском суде по правам человека (ЕСПЧ). В недавнем интервью армянскому новостному  агентству Sputnik она заявила о «почти полном отсутствии информации о состоянии осужденных в Баку армян». По ее словам, получать информацию о «незаконно осужденных» в Баку армянах и состоянии их здоровья становится все сложнее.

«После завершения судебных процессов, «выдворения» Международного комитета Красного Креста и прекращения в Азербайджане «независимой деятельности» международных правозащитных структур доступ к информации практически отсутствует. Даже ранее доступные фрагментарные сведения, полученные по фотографиям, постепенно исчезают. Мы лишены даже той неполной информации, которую ранее удавалось получать, и ситуация продолжает ухудшаться», - утверждает правозащитница.

Правда, при этом Саакян отметила, что определенные официальные данные все же продолжают поступать через ЕСПЧ, однако они носят «преимущественно формальный характер», в том числе по части сведений о состоянии здоровья осужденных лиц. И добавила, что «в ходе телефонных разговоров с родственниками осужденные преимущественно жалуются на проблемы со здоровьем, в ряде случаев даже по голосу и характеру речи можно предположить наличие серьезных нарушений, включая затрудненное дыхание и заболевания легких».

Отдельной «проблемой», по словам правозащитницы, остается отсутствие доступа осужденных к текстам судебных решений: «В одном случае была предоставлена лишь выдержка, тогда как в остальных - ни полный текст приговора, ни его фрагменты осужденным не передаются». По ее оценке, «такая практика носит преднамеренный характер и направлена на ограничение возможностей защиты через международные механизмы».

«Мы намерены инициировать международные правовые процессы в индивидуальном порядке, независимо от действий государства, и будем последовательно добиваться защиты прав осужденных на международных площадках», - заявила Саакян.

Впрочем, ранее Саакян совместно с другими армянскими правозащитниками и организациями уже обращалась к международным структурам, механизмам защиты прав человека и правительствам различных стран с призывом предпринять срочные и конкретные меры для защиты прав армян, осужденных в Баку, а также обеспечить их «освобождение».

Комментируя реакцию международного сообщества, Саакян отметила, что международные структуры следят за происходящим и периодически выступают с адресными заявлениями о «нарушениях прав человека». В ответ, по ее словам, «азербайджанская сторона нередко использует агрессивную риторику, что свидетельствует о том, что давление со стороны международных партнеров вызывает раздражение у властей Азербайджана».

Между тем, за громкими формулировками и эмоциональными оценками горе-правозащитницы вновь просматривается старая схема - подмена понятий, намеренное смещение акцентов и игнорирование фундаментального контекста: суд - это не декорация, а институт. И прежде всего необходимо зафиксировать главный факт, который в подобных заявлениях старательно размывается. Дело в том, что судебные процессы над гражданами Армении проходят на территории Азербайджана, в рамках национального законодательства, и касаются лиц, обвиняемых в совершении тяжких преступлений. Речь идет не о «случайных задержанных» и не о «политзаключенных» в классическом понимании, а о фигурантах дел, связанных с терроризмом, посягательствами на территориальную целостность и преступлениями против суверенитета Азербайджанского государства. Игнорирование этого обстоятельства не просто упущение, а сознательная попытка изменить само восприятие происходящего. Когда тяжесть предъявленных обвинений выносится за скобки, а на первый план выводится исключительно эмоциональная составляющая, возникает искаженная картина, рассчитанная на внешнего наблюдателя.

Что касается заявлений армянской правозащитницы о якобы «исчезающей информации», то их не иначе как удобным инструментом давления не назовешь. Да, доступ к отдельным данным может быть ограничен, поскольку это нормальная практика в условиях, когда речь идет об уголовных делах, затрагивающих вопросы национальной безопасности государства. Но представлять это как некую «уникальную закрытость», значит сознательно игнорировать международную практику. В любой стране мира дела, связанные с терроризмом и угрозами национальной безопасности, сопровождаются повышенными мерами конфиденциальности.

Более того, сама Саакян признает, что определенная информация продолжает поступать через международные инстанции. Однако тут же следует характерная оговорка, мол, данные «формальны». Этот армянский прием давно известен: любая информация, не укладывающаяся в нужный нарратив, автоматически объявляется недостаточной.

Особый акцент в заявлениях Саакян делается на жалобы осужденных на состояние здоровья. Она использует максимально эмоциональные детали, такие как «затрудненное дыхание», «изменение голоса», «проблемы с легкими». При этом отсутствует медицинская верификация, нет подтвержденных заключений независимых специалистов, нет объективных данных. И это совсем не случайность, а риторическая стратегия, в соответствии с которой в условиях дефицита фактов на первый план выводятся субъективные впечатления, которые сложно проверить, но легко тиражировать. Именно так формируется образ «страдающего узника», который должен вытеснить из общественного сознания вопрос: за что именно эти люди оказались на скамье подсудимых?

Еще один тезис армянской правозащитницы - это якобы отсутствие доступа к текстам приговоров. Он подается как свидетельство «преднамеренного ограничения прав», однако и здесь отсутствует важное уточнение о том, что процессуальные особенности, включая порядок предоставления материалов, могут регулироваться в зависимости от характера дела.

Однако, как правозащитнице, ей следовало бы учитывать, что в случае преступлений, связанных с государственной безопасностью, публикация полной информации может быть ограничена. Это не является исключением для Азербайджана, а соответствует общепринятой практике. Попытка представить такие меры как нарушение фактически вырывает детали из контекста.

Отдельного внимания заслуживает постоянная апелляция к международным механизмам. Заявления о намерении «инициировать процессы», «добиваться защиты», «привлекать внимание» звучат как заранее подготовленный сценарий. При этом создается иллюзия, что речь идет исключительно о правозащитной деятельности. На деле же подобные кампании зачастую носят политизированный характер и направлены на формирование внешнего давления.

Показательно и то, как интерпретируется реакция международного сообщества: любые заявления трактуются как подтверждение «нарушений», тогда как ответная позиция Азербайджана автоматически объявляется «агрессивной риторикой». Это самый что ни на есть классический пример односторонней интерпретации.

В сухом остатке мы имеем дело не с объективным анализом ситуации, а с попыткой навязать определенную картину: обвиняемые - это «жертвы», судебные процессы - «сомнительные», ограничения - «репрессивные», а международное давление - «необходимое». Но эта конструкция рушится при первом же соприкосновении с реальностью, поскольку речь идет о людях, обвиненных в тяжких преступлениях против государства, и суд над ними проходит в рамках национальной юрисдикции Азербайджана.

Чем громче звучат заявления о «закрытости» и «отсутствии информации», тем очевиднее становится их истинная функция и заключается она в попытке не прояснить ситуацию, а затемнить ее. В итоге создается парадоксальная ситуация, когда под лозунгами прозрачности и прав человека фактически продвигается искажение фактов, где ключевые обстоятельства, то есть характер преступлений, юридическая основа процессов и вопросы безопасности намеренно отодвигаются на второй план. Именно поэтому подобные заявления следует рассматривать не как источник достоверной информации, а как элемент информационной борьбы, в которой эмоции подменяют факты, а популистская риторика - реальность.