Азербайджан прорабатывает свой путь новой архитектуры безопасности АНАЛИТИКА

Мировая архитектура безопасности вступила в фазу системного распада прежних механизмов и переформатирования под новые реалии. В экспертной среде этот процесс обозначают как переход к конкурентной мультиполярности и стратегическому релятивизму. Однако если отбросить терминологию, суть предельно проста: государства возвращаются к приоритету собственных национальных интересов, отказываясь от универсалистских схем и международных «правил», сформированных в другой эпохе.

Можно спорить, где находилась исходная точка этого процесса, но сегодня уже неважно, кто нажал кнопку. Гораздо важнее другое — даже Соединённые Штаты, долгое время являвшиеся главным идеологическим центром либерально-интернационалистской модели, формализовали возврат к стратегии внутреннего приоритета. В первой половине XXI века это оформляется в виде новой концепции национальной безопасности, которую в экспертных кругах обозначают как «ДонРо» — модифицированную доктрину Монро. Логика проста: национальные интересы США прежде всего, союзничества — ситуативны, а международное право — факультативно.

Такая же переориентация наблюдается в разных регионах. Государства Европы обсуждают собственные механизмы автономной обороны, Азия усиливает внутригосударственные контуры безопасности, а постсоветское пространство возвращается к институциональным моделям управления рисками, основанным на прежнем опыте, но адаптированным к новым угрозам.

Характерным примером является братский Азербайджану Узбекистан, где в текущий момент пересматриваются ключевые стратегические документы — Концепция национальной безопасности и Концепция обороны. Президент Шавкат Мирзиёев на уровне политической риторики уже обозначил параметры новой среды: расширение конфликтных зон, ускорение гонки вооружений, падение нормативной роли международного права и деприоритизация универсалистских ценностей. Таким образом, идёт переход от нормативной логики международных отношений к операциональной и силовой логике.

Особо примечателен акцент на трансформацию войны. Мирзиёев неслучайно указал, что количество танков или самолётов перестаёт быть определяющим фактором. В современном конфликте главными становятся ИИ-моделирование, автономные системы, высокоточные ударные средства, роботизированные платформы и кибероперации, а также политико-экономическое давление. По сути, речь идет о переходе к гибридно-сетевому типу войны, где решающее значение имеет не платформа, а система.

Другой значимый кейс — Турция. Анкара рассматривает обновлённую концепцию национальной безопасности с учётом собственной многорегиональности: Ближний Восток, Южный Кавказ, Центральная Азия, Африка и Европа. Параллельно усиливается ВПК, модернизируются силовые структуры, формируются новые подразделения и увеличиваются оборонные расходы. Турция стремится структурировать свой статус как государства среднего уровня (middle power), способного не только реагировать на среду, но и формировать её.

Схожие процессы разворачиваются в России, Саудовской Аравии и ОАЭ, где происходит ревизия стратегических установок. Общий знаменатель в том, что старый мировой порядок де-факто прекратил существование, а в новом порядок будет определяться не юридическими нормами, а институциональной состоятельностью и способностью государств к стратегической автономии.

У Азербайджан свой путь

Азербайджан подходит к этим системным изменениям в глобальной архитектуре безопасности в условиях, которые в экспертной среде можно определить как «позицию стратегической готовности». Это редкий случай для постсоветского пространства, где большинство государств либо остаются объектами внешнего переформатирования, либо не имеют институционального ресурса для автономной переориентации.

Во-первых, Азербайджан завершил один из ключевых исторических циклов — восстановление территориальной целостности. Это не только снятие военного и психологического бремени, но и устранение структурного фактора уязвимости, который десятилетиями ограничивал стратегическое планирование. В терминах международных отношений исчез так называемый «структурный дефицит суверенитета», который мешает государству мыслить в горизонтах вне обороны. Такое изменение дает возможность переноса фокуса с реактивных моделей поведения на проактивные, включая внешнеполитическое моделирование и инвестиции в институты долгого действия.

Во-вторых, Азербайджан вошел в новый цикл модернизации армии, военного бюджета, оборонного производства и технологических компетенций. При этом характерный момент: Азербайджан не стремится копировать уже существующие модели, а создает собственный гибрид — сочетание платформенных закупок, технологического обмена, локализации производства и «точечной автономизации». Это отклоняется от классической зависимости малых и средних государств от внешних поставщиков вооружений, создавая контур частичного оборонного суверенитета.

В-третьих, появляется институциональный слой, который долгое время отсутствовал в региональных государствах — управляемая стратегическая субъектность.

В интервью Президента Азербайджана, опубликованном в местных СМИ, отчетливо проявилась тенденция: руководство страны мыслит не только категориями текущего года или соседнего государства, но интегрировано в макропроцессы — трансформацию военных доктрин, перераспределение рынков ресурсов, изменение региональных альянсов, роль энергетики в политике и эрозию международного права.

Это важный маркер: в новой эпохе не все государства будут обладать возможностью описывать реальность концептуально, а тем более — оперировать ей. Стратегическая субъектность — не лозунг, а способность понимать структуру игры, правила и инструменты — и менять их.

Однако самым важным становится четвертый параметр: переход к институционализации безопасности. Это та часть, которую обычно не видит медиасреда, но которую отслеживают профессиональные наблюдатели. Азербайджан начнет формировать систему безопасности, ориентированную не только на классический hard security (армия, граница, оборона), но и на то, что в аналитике называют full-spectrum security — безопасность полной амплитуды.