Иран: что дальше? Аналитика Шерешевского

Существует распространённая точка зрения, согласно которой власть в Иране фактически перешла от духовенства к военным из КСИР (Корпуса стражей исламской революции). Это мнение, в частности, основано на том, что ключевые назначения, последовавшие за гибелью прежних руководителей страны — верховного лидера Али Хаменеи и председателя Высшего совета национальной безопасности (ВСНБ) Али Лариджани, — связаны именно с КСИР.

Моджтаба Хаменеи, сын покойного лидера, избранный новым верховным лидером, считается фигурой, близкой к этой структуре. Пост Лариджани занял Мохаммад Багер Зольгадр — бывший военный КСИР, экс-замначальника Генштаба вооружённых сил Ирана и бывший руководитель ополчения «Басидж».

КСИР — это фактически вторая, самостоятельная армия Ирана численностью 100–150 тысяч человек, куда обычно отбирают наиболее религиозно мотивированных призывников. Он курирует ядерную программу, ракетные войска, а также ополчение, задействованное, в том числе, в подавлении общественных протестов. Под его влиянием находится сеть зарубежных военизированных группировок, союзных Ирану: ливанская «Хезболла», йеменские хуситы, иракские шиитские ополчения и палестинский ХАМАС.

Однако задачи и масштабы КСИР значительно шире. Он контролирует множество государственных ведомств, а также оказывает влияние на судебную систему и прокуратуру. Кроме того, под его контролем находится сеть крупнейших государственных и частных компаний, в совокупности производящих до половины ВВП страны. КСИР участвует в управлении нефтяной торговлей и экспортом, контролирует крупные банковские структуры, строительные компании и металлургические предприятия.

Высокопоставленные представители этой структуры активно продвигают своих родственников на ключевые позиции. Компании, связанные с КСИР, получают значительные государственные субсидии, фактически перераспределяя ресурсы всей экономики в свою пользу. Систему пронизывают коррупция и непотизм, что во многом объясняет тяжёлое состояние иранской экономики, где значительная часть населения живёт на грани или за чертой бедности, а инфляция достигает 50% в год.

Таким образом, КСИР выступает не только как военная сила, но и как политическое и экономическое ядро иранской системы. Его руководство — это группа крайне состоятельных людей, для которых власть и финансовые потоки неразрывно связаны. Как отмечает российский иранист Николай Кожанов, они готовы идти на крайние меры ради сохранения своего положения.

При этом сам процесс перераспределения власти от шиитского духовенства к силовым структурам наблюдается специалистами уже давно.

Изначально Исламская Республика не задумывалась как военная диктатура. Страной управлял верховный лидер — авторитетный шиитский теолог и юрист, обладавший почти абсолютной властью. КСИР рассматривался как один из подчинённых ему институтов — своего рода вторая, идеологическая армия.

Среди духовенства, пришедшего к власти в результате революции 1978–1979 годов, не было единства относительно будущего устройства страны. Так, аятолла Махмуд Телегани, лидер шиитов Тегерана, опираясь на мощное движение фабричных и районных советов трудящихся, выступал за построение бесклассового общества. При этом сохраняли влияние либеральные, левые и националистические силы.

Со временем именно КСИР сыграл ключевую роль в их устранении, позволив сконцентрировать власть в руках верховного лидера. Однако впоследствии из инструмента он сам превратился в доминирующую силу. Один из ведущих исследователей современного Ирана Али Альфонех в своих работах утверждает, что страна постепенно трансформируется из исламской республики в военную диктатуру.

В самом Иране в последние годы нередко звучала формула: «люди в сапогах вытесняют людей в чалмах». Также говорилось, что верховный лидер фактически «передал страну на аутсорсинг» КСИР в обмен на их лояльность и обеспечение стабильности.

Этот процесс, по всей видимости, мог ускориться. Новый верховный лидер не появляется на публике: отсутствуют не только видеозаписи, но даже аудиообращения. Возникают вопросы о его состоянии — жив ли он и способен ли выполнять свои функции. Официальные иранские СМИ сообщали о его ранении в ходе израильских налётов.

В любом случае складывается впечатление, что реальная власть может находиться не у него, а у тех, кто контролирует доступ к нему и принимает решения от его имени. Если он не в состоянии даже записать обращение, остаётся открытым вопрос: каким образом осуществляется управление страной.

Но даже если предположить, что Ираном управляет верхушка КСИР, способна ли она эффективно взаимодействовать между собой и отдавать приказы подчинённым? Почти ежедневно поступают сообщения о ликвидации высокопоставленных чиновников. С момента начала войны 28 февраля американо-израильская коалиция, по имеющимся данным, уничтожила более 40 представителей иранского руководства, включая Али Хаменеи и значительную часть военного командования. Газета The New York Times со ссылкой на разведывательные источники сообщает, что иранские министры и руководители КСИР крайне неохотно контактируют друг с другом, опасаясь ударов со стороны Израиля и США.

В то же время армия и КСИР продолжают функционировать за счёт децентрализации управления. Ещё в ходе 12-дневной войны в прошлом году стало очевидно, что Израиль и США способны последовательно уничтожать центральные звенья управления. В результате командная система была рассредоточена.

Сегодня отдельные воинские подразделения действуют в значительной степени автономно — например, наносят удары ракетами и беспилотниками по танкерам в Ормузском проливе и по объектам в соседних странах, опираясь на заранее сформированные банки целей. Однако возникает новый вопрос: не приведёт ли такая децентрализация при ослаблении вертикали управления к распаду государства?

Ряд экспертов считает, что Иран движется в сторону так называемого «гарнизонного государства». В городах повсеместно присутствуют армейские подразделения и ополчение «Басидж», ориентированные на подавление протестов. Власти опасаются повторения событий 8–10 марта, когда на улицы в разных регионах страны вышли миллионы людей, требовавших свержения режима, и эти выступления были жёстко подавлены. Военные активно перемещаются по городам, создают блокпосты, в том числе под мостами, стремясь снизить уязвимость перед ударами израильских беспилотников. При этом значительная часть промышленности и транспорта парализована, а население старается как можно реже выходить на улицу.

В таких условиях государственные функции могут деградировать до базового уровня — силового контроля над территорией и населением, при котором устанавливается порядок, удобный военной элите. Если удары американо-израильской коалиции продолжатся, а экономика не восстановит полноценную работу, вооружённые структуры КСИР и «Басидж» рискуют превратиться в силы, действующие по логике принудительного изъятия ресурсов.

Али Альфонех полагает, что при сохранении режима Иран может приблизиться к модели Северной Кореи. В случае же падения режима он считает высоковероятным сценарий распада страны. Возможен и иной вариант — сирийский.

После начала массовых протестов в 2011 году сирийский режим Башара Асада в течение нескольких лет сузился до ядра лояльных ему сил — таких как Четвёртая дивизия и различные ополчения, включая местные силы обороны. На практике это были военные подразделения, верные Асаду, этноконфессиональные формирования алавитского меньшинства, а также полукриминальные группировки. На фоне экономического кризиса социальное государство в Сирии фактически перестало функционировать. Для поддержания собственной устойчивости военные и лоялистские формирования начали изымать ресурсы у бизнеса и населения. Это, в свою очередь, усилило протестные настроения: негласный социальный контракт был разрушен — государство перестало выполнять свои обязательства, но продолжало изымать средства. В результате силы, поддерживавшие режим, стали объектом массовой ненависти. Существенную роль сыграли и регулярные израильские удары, подрывавшие военный потенциал лоялистов. В конечном счёте это привело к падению режима Асада.

Как сложится дальнейшая судьба Ирана — вопрос остаётся открытым. Превратится ли он в аналог военных режимов Латинской Америки прошлого века, либо пойдёт по более драматичному сирийскому сценарию — пока сказать невозможно.