Иран на грани: самый уязвимый момент для муллократии с 1979 года АНАЛИТИКА

Еще никогда после Исламской революции 1979 года иранский муллократический режим не был так близок к системному кризису и потенциальному краху, как сегодня. Совпадение сразу нескольких дестабилизирующих факторов — социальных, экономических, политических и внешнеполитических — создало для Тегерана ситуацию идеального шторма, из которого у режима аятолл почти не осталось безболезненных выходов.

Утраченный общественный договор

Исламская Республика десятилетиями держалась на негласном общественном договоре: режим гарантирует минимальную социальную стабильность, субсидии, безопасность и «исламскую справедливость» — а общество взамен терпит ограничение свобод. Сегодня этот договор разрушен.

В результате протестов 2022–2023 годов, спровоцированных гибелью молодой иранской девушки Махсы Амини после задержания полицией нравов за «неправильное» ношение хиджаба, иранское общество перешло качественный рубеж. Протесты перестали быть фрагментарными и социально ограниченными — они стали экзистенциальными, с прямым лозунгом «Смерть диктатору» и отказом признавать легитимность самой системы велаят-е факих.

Особенно показательно, что протестная активность охватила молодежь, женщин, национальные меньшинства и часть среднего класса. Религиозная риторика больше не работает как мобилизационный инструмент, а страх — главный ресурс режима — перестал быть универсальным сдерживающим фактором. И хотя власть не отказалась от подавления протестов силой, она утратила способность убеждения, даже опираясь на силовые методы.

Экономика выживания вместо экономики развития

Иранская экономика в условиях масштабных санкций, введенных после исламской революции, фактически застряла в режиме военного времени: хроническая инфляция, девальвация риала, рост бедности и безработицы, деградация инфраструктуры, утечка мозгов и капитала сопровождают ее все эти годы.

Санкции сами по себе не обрушили режим, но лишили его стратегического маневра. Коррупция в Корпусе стражей исламской революции (КСИР), монополизация ключевых отраслей и квазивоенная модель управления экономикой привели к тому, что система работает на самосохранение элит, а не на развитие страны.

В результате население беднеет, элиты богатеют и замыкаются в своем кругу, социальная мобильность исчезает. Это классический симптом поздней автократии.

Расколы внутри элит и кризис преемственности

Фактор, о котором иранская власть предпочитает не говорить вслух, — вопрос преемственности после Али Хаменеи. Верховному лидеру 85 лет, и его физическое состояние — объект постоянных слухов.
Система, выстроенная под одного человека, не готова к транзиту власти, поскольку отсутствует консенсусный преемник. КСИР усиливается и политизируется, духовенство теряет авторитет даже внутри религиозной среды, между фракциями идет скрытая, но ожесточенная борьба.

История авторитарных режимов показывает: момент транзита власти при отсутствии общественной поддержки — самый опасный. А Иран входит в этот период без надежных институциональных предохранителей.

Провал внешнеполитической стратегии

Региональная экспансия — от Ливана до Йемена — долгое время считалась главным стратегическим активом Ирана, стремившегося распространить свое влияние на весь Ближний Восток и уничтожить Израиль. Сегодня она превратилась в бремя.
После 7 октября 2023 года Израиль методично уничтожает инфраструктуру «оси сопротивления». Для «Хезболлы» участие в этом конфликте может стать фатальным, сирийский плацдарм фактически утрачен, а главный ситуативный союзник — Россия — завязла в войне против Украины.

Тегеран оказался в ловушке: ответить напрямую — значит рискнуть войной, которую экономика и общество не выдержат; не отвечать — значит демонстрировать слабость и подрывать собственную идеологию «сопротивления». В результате Иран все чаще получает удары по своим объектам, не отвечая симметрично.

Союзники по «оси зла» не спешат на помощь: Россия занята своей войной, Китай заинтересован в стабильности поставок, но не в спасении режима. Фактически Иран перешел из категории «союзников» в категорию расходных геополитических активов — как ранее Венесуэла.

Запад больше не верит в возможность «реформируемого Ирана».

Тем не менее, крах, хотя и возможен, но не гарантирован. Режим все еще обладает мощным репрессивным аппаратом, лояльными силовыми структурами, контролем над медиа и опытом подавления кризисов.

Речь идет не о неминуемом падении, а о наиболее уязвимом моменте за 45 лет. Именно поэтому нынешний кризис — не очередной виток нестабильности, а экзистенциальное испытание, исход которого впервые с 1979 года действительно открыт. Исторически именно такие моменты становятся точкой перелома — либо в сторону жесткой милитаризации и северокорейского сценария, либо в сторону системного распада.

Возможные сценарии краха или трансформации Ирана

1. Внешний военный сценарий, на который рассчитывает часть протестного движения. Иранский народ сегодня обращает взоры на США, президент которой Дональд Трамп обещал вмешаться в случае силового подавления протестов. По данным зарубежных правозащитников, число погибших в ходе волнений уже превысило 500 человек; иранские источники сообщают о более чем 2000 жертвах. Таким образом, Иран пересек обозначенную Трампом «красную линию», ограничивающую убийства протестующих. Трамп признал это, отвечая на вопрос журналиста на борту Air Force One: «Похоже, они начинают это делать», добавив, что рассматривает несколько «очень жестких» вариантов действий в отношении Ирана.

Военный сценарий не обязательно означает классическое вторжение по образцу Ирака 2003 года. Речь идет о многоуровневом военном истощении, при котором режим теряет контроль постепенно, по цепочке. Это могут быть систематические удары по инфраструктуре КСИР и «оси сопротивления», демонтаж прокси-сети («Хезболла», сирийский плацдарм, шиитские формирования в Ираке), подрыв ядерной и ракетной программ, а также резкое усиление экономической блокады.

В этом сценарии элиты оказываются в ситуации, когда режим больше не способен гарантировать их безопасность; силовики вынуждены выбирать между лояльностью системе и самосохранением; общественное недовольство получает внешний импульс, превращаясь в массовый протест. Внешнее давление разрушает миф о сакральной силе государства, что становится смертельным ударом для теократии и катализатором распада.
Однако этот сценарий чрезвычайно опасен для региона из‑за риска неконтролируемой эскалации и фрагментации страны.

2. Дворцовый переворот, под видом «спасения революции», исторически наиболее вероятен для авторитарных систем.
Он предполагает внутренний раскол на фоне народного восстания. Триггером может стать смерть или резкое ухудшение состояния Али Хаменеи, неудачная попытка транзита власти, конфликт между КСИР и духовенством.
Суть сценария: часть элит и силовиков устраняет или маргинализирует старую верхушку; теократическая надстройка сохраняется формально, но лишается содержания; реальная власть переходит к военной или технократической хунте.

Это иранский вариант «постреволюционного термидора»: революция сохраняется на словах, но уничтожается по сути. Запад временно удовлетворяется сохранением управляемости, однако реальная демократизация откладывается, а риск превращения Ирана в еще более милитаризованное государство возрастает.

3. Социальный сценарий — наиболее опасный для самой страны, но наиболее желанный для общества.
Протесты, как и 45 лет назад, не утихают, перерастая в постоянное сопротивление; регионы, этнические меньшинства и города перестают подчиняться центру; повсеместный саботаж, стачки, паралич управления, размывание лояльности силовиков на низовом уровне.

Этот сценарий может напоминать «медленный распад», но именно он лишает режим главного ресурса — страха; делает репрессии экономически и морально непосильными; создает ситуацию, при которой власть просто перестает функционировать.

Проблема — отсутствие лидера и организованной структуры сопротивления. Сын последнего шаха Ирана, Реза Пехлеви, на фоне массовых протестов выразил готовность вернуться в страну, подобно тому, как 45 лет назад это сделал аятолла Рухолла Хомейни — духовный лидер и вдохновитель Исламской революции, свергнувшей монархию и установившей теократическое государство.
Однако Пехлеви, не обладая ни харизмой, ни лидерскими качествами Хомейни, может рассчитывать лишь на поддержку части протестующих и внешнее вмешательство.

Тем не менее и этот сценарий имеет шанс на реализацию и может завершить эпоху власти муллократии над некогда светской страной.

Сегодня, в эпоху распада послевоенного мирового порядка, иранский народ имеет все возможности для избавления от ненавистного муллократического режима любым из этих трех путей. Иранский кризис — не локальное явление и не случайность: он встроен в глобальные процессы изменения миропорядка, кризиса диктатур, слома прежних табу и возвращения политики силы. И это — шанс для Ирана.