Иранская сенсация: Пезешкиан бросил вызов Хаменеи горячая тема

В Иране произошло нечто, выходящее за рамки привычной политической риторики. Президент Масуд Пезешкиан публично произнес слова, которые в любой иной системе власти могли стать либо началом радикальных реформ, либо приговором самому говорящему. Он фактически признал собственное бессилие, тем самым обнажив главный нерв иранской политической конструкции.

Президент Исламской Республики в серии выступлений и закрытых встреч позволил себе редкую для Тегерана откровенность. Он признал, что не способен «совершать чудеса», что страна зашла в тупик, а идеи для выхода из кризиса исчерпаны. Более того, Пезешкиан назвал первый год своего президентства «ужасным» - формулировка, которая в иранском контексте звучит почти как ересь.

«Если кто-то знает, что делать — пусть делает. Я ничего не могу», — констатировал Пезешкиан, фактически переложив ответственность за судьбу страны на безличного «кого-то».

Президент Исламской Республики в серии выступлений и закрытых встреч позволил себе редкую для Тегерана откровенность. Он признал, что не способен «совершать чудеса», что страна зашла в тупик, а идеи для выхода из кризиса исчерпаны

Однако ключевое признание прозвучало дальше. Пезешкиан впервые столь прямо отверг привычную для официального Тегерана схему объяснения всех бед «происками внешних врагов». Он не назвал первопричиной кризиса ни США, ни Израиль, ни западные санкции, подчеркнув, что проблемы Ирана - результат внутренних процессов: коррупции, борьбы элит, безответственной финансовой политики и «безумных решений», принимавшихся на протяжении многих лет. Фраза «проблема в нас самих», повторенная президентом в разных аудиториях, стала фактическим вызовом всей идеологической надстройке Исламской Республики.

Контекст этих слов мрачен. Экономика страны стремительно деградирует. Инфляция приблизилась к 60 процентам, национальная валюта обесценилась более чем вдвое, а один доллар на черном рынке стоит около 1,3 миллиона риалов. Цены на продукты питания и строительные материалы растут быстрее доходов населения. По данным Министерства социальных дел, средний иранец сегодня потребляет на 400 калорий меньше рекомендованной суточной нормы. Это уже не статистика, а диагноз социальной деградации.

Не менее тревожен и политический фон. Первый год президентства Пезешкиана совпал с серией ликвидаций союзников Ирана, убийствами высокопоставленных командиров КСИР, ударами Израиля и США по иранским объектам и фактическим разрушением ключевых элементов ядерной инфраструктуры. Сам президент едва не погиб летом, когда удар ВВС Израиля пришелся по подземному бункеру, где проходило закрытое совещание по национальной безопасности. Этот эпизод стал символом ослабленности иранской власти, которая больше не выглядит защищенной даже физически.

Откровенные признания Пезешкиана вызвали раскол в иранских элитах. Реформисты и бывшие чиновники приветствовали его слова как редкий момент публичной честности в системе, построенной на ритуальной лояльности и недоговоренностях. Консерваторы же потребовали его отставки. «Зачем вы стали президентом, если не можете решать проблемы?» - задал вопрос один из депутатов Меджлиса в эфире государственного телевидения. На самом деле этот вопрос адресован не конкретному президенту, а всей архитектуре власти.

Поддержка, которую Хаменеи публично выразил Пезешкиану, назвав его «честным и трудолюбивым», выглядит не столько актом личного доверия, сколько институциональным расчетом: президент в этой модели необходим как амортизатор общественного недовольства, фигура, на которую переносится основное социальное давление, не затрагивая реальный центр принятия решений

Именно здесь мы подходим к ключевому обстоятельству. Президент в Иране не является центром власти. Решающее слово принадлежит 86-летнему верховному лидеру Али Хаменеи, контролирующему силовой блок, внешнюю политику и стратегические решения. Поддержка, которую Хаменеи публично выразил Пезешкиану, назвав его «честным и трудолюбивым», выглядит не столько актом личного доверия, сколько институциональным расчетом: президент в этой модели необходим как амортизатор общественного недовольства, фигура, на которую переносится основное социальное давление, не затрагивая реальный центр принятия решений.

Пезешкиан, по сути, сделал невозможное - он озвучил то, что в Иране запрещено формулировать вслух: кризис носит системный характер, а механизмов его преодоления внутри существующей модели нет. Его слова - не бунт против рахбара и не демонстрация лояльности в привычном смысле. Это признание социально-политического тупика, сделанное человеком, который не принимает ключевых решений и которому остается лишь фиксировать реальность.

Парадокс ситуации в том, что даже столь беспрецедентная откровенность не ведет Иран к изменениям, а лишь точно описывает состояние паралича. Страна зажата между экономическим коллапсом, внешним давлением и внутренней закостенелостью власти, при которой президент все понимает, рахбар все контролирует, а государство продолжает задыхаться в режиме перманентного выживания.

В одном из своих публичных обращений Масуд Пезешкиан пообещал «идти до конца». Но в иранской политике конец редко означает развязку. Чаще всего это всего лишь еще один круг стагнации, в котором честные слова звучат как исповедь отчаявшегося, а не выход из кризиса.