Орёл возвращается на рассвете… Наша публицистика

Древние греки, дети солнечной и жестокой мифологии, приковали своего Прометея именно здесь — на наших скалах, на кавказском хребте, что подпирает небо меж двух морей. Сюда, к нашему камню, титан был пригвождён адамантовыми цепями за то, что дерзнул выкрасть у богов огонь и одарить им зябнущий род людской. И каждый рассвет с равнодушных северных высот слетал орёл — терзать печень непокорного. К ночи рана затягивалась, плоть срасталась, узник обретал надежду. А поутру орёл возвращался.

Я вспоминаю эту древнюю притчу всякий раз, когда с севера к нам вновь простирают длань примирения. Ибо орёл на северном гербе — двуглав, и одна из его голов неизменно обращена в нашу сторону; а рана, едва затянувшаяся к ночи, слишком часто наутро вновь начинает кровоточить. Такова, видно, наша кавказская доля.

На этой неделе рана в который раз начала затягиваться. В Москве, на переговорном столе между двумя министрами лежала всеми забытая вещица, напоминавшая зажигалку, — случайная деталь, за которую тут же уцепились вездесущие телеграм-каналы: выхватили из кадра, укрупнили. Сергей Лавров и Джейхун Байрамов говорили слова о доверии и о перевёрнутой странице.  Что было до — ворошить не стану. Подбитый в декабрьском небе самолёт, гробы прошлого лета, рухнувший вниз градус доверия — всё это чересчур свежо, чтобы бередить, и чересчур ведомо, чтобы пересказывать. Скажу лишь: рану наносили не впервой, и не впервой она затягивалась к ночи. Оттого и нынешний мой оптимизм — с оглядкой.

А орёл кружил аккурат до самого дня встречи. Баку ещё только протягивал руку, Байрамов лишь собирался в дорогу, а с экранов российских каналов и из телеграмных подворотен уже тянуло знакомым душком. Азербайджанскую диаспору записывали в разбойные ватаги, преуспевших сынов Азербайджана клеймили лазутчиками и скупщиками чужих душ, а самые остервенелые глашатаи взывали к облавам и зачисткам. И всё это — едва ли не до той самой минуты, когда министры заняли свои места за зелёным сукном и заговорили о доверии и перевёрнутой странице. Одни уста произносили слово «доверие», другие — ещё не успев утереть пену с губ — требовали крови. Старая, до боли знакомая двоякость: одной головой орёл кивал в сторону примирения, другой — всё так же высматривал добычу.

Не мешало бы вспомнить простую истину, которую на Кавказе знают слишком хорошо, но очень часто забывают. Империя не умеет дружить. Она умеет владеть. Протянутая ею длань почти всегда оборачивается не рукопожатием, а поводком; тёплое объятие — хваткой; союз — покорностью, обёрнутой в бархат. И самое коварное её свойство в том, что она не отличает достоинства от смирения. Ровный, лишённый надрыва голос соседа она принимает за примету слабости, за безмолвное согласие снести любое унижение.

Так было при царе, что подписывал с нашими ханами велеречивые трактаты, суля покровительство, а принося на деле кабалу. Так было при советских владыках, что величали нас братьями, покуда братство означало послушание, и хмурились, едва послушание иссякало. Так осталось и теперь. Ровный тон Баку в северных кабинетах прочли, как читали столетиями: сосед, дескать, смирился, сосед дрогнул — можно и додавить. Роковая, вечная ошибка орла.

Но орёл просчитался. Тот, кого он терзал из века в век, более не прикован к скале. Тот Азербайджан, что робко глядел на север в лихолетье девяностых, — измученный, обескровленный, с вырванным сердцем Карабаха, — канул в прошлое, откуда ему уже не суждено вернуться. Нынче с Москвой говорит народ иной: распрямивший спину, вернувший себе горы, отвоевавший у судьбы собственное грядущее. Цепь разомкнута.

И когда такой народ роняет слова о «добрососедстве», это не мольба пленника о пощаде, а голос равного, что не ссорится, пока не ссориться выгодно обоим. Вот в чём перемена, которой на севере до сих пор разглядели не все.

Я гляжу на тот малый огонёк, забытый на зелёном сукне, и не тороплюсь ликовать. Слишком часто на нашем веку рана затягивалась к ночи, чтобы вскрыться поутру. Слишком памятен клёкот двуглавой птицы над кавказским камнем. Быть может, на сей раз всё иначе; быть может, орёл наконец уразумел, что перед ним не жертва, а тот, кто отвоевал свой огонь и назад его не отдаст…

А может статься, он лишь отлетел до утра. Добрососедство с империей — не пиршество, а караул. И потому нынешнее московское замирение я провожаю не ликованием, а долгим взглядом в северное небо: не густеют ли над хребтом знакомые тени, не слышится ли в предрассветной тиши далёкий, ленивый, извечный клёкот… Ведь орёл возвращается на рассвете.