Политика удобных убеждений

Как бывший глава МИД Армении подстраивает свои взгляды под выборы, забывая о собственном прошлом

В преддверии парламентских выборов в Армении Ара Айвазян внезапно заговорил о необходимости укрепления союза с Россией и сохранения членства в ОДКБ, хотя еще недавно не видел в этом никакой проблемы. А его заявления о внешнем давлении и отсутствии мира на границе с Азербайджаном вызывают все больше вопросов и выглядят как попытка сыграть на настроениях избирателей    

В преддверии парламентских выборов в Армении, которые, как известно, состоятся 7 июня этого года, политическое пространство страны стремительно наполняется фигурами, которые с поразительной легкостью отказываются от вчерашних убеждений, без зазрения совести демонстрируя откровенную готовность к приспособленчеству, когда ради перспективы получить депутатский мандат они без колебаний произносят речи, еще недавно казавшиеся им либо чуждыми, либо откровенно неприемлемыми, и при этом общественные интересы отодвигаются на второй план, уступая место банальному стремлению к личному политическому выживанию.

Именно в этом контексте следует рассматривать заявление бывшего министра иностранных дел Ары Айвазяна, который накануне заявил, что Армения должна сформировать действенные механизмы безопасности с Россией и сохранить членство в ОДКБ и ЕАЭС. По его словам, безопасность страны должна включать три компонента, среди которых он выделил баланс сил, сдерживание и гарантии, подчеркнув, что без восстановления «нарушенного баланса сил» долгосрочный мир в регионе невозможен.

При этом нынешнюю ситуацию на армяно-азербайджанской границе он не склонен считать устойчивым миром, утверждая, что стратегическая уязвимость Армении после войны никуда не исчезла, а решения в сфере безопасности все чаще принимаются за пределами страны, вследствие чего, как он считает, необходима выработка нового баланса с участием союзников, способного исключить внешнее давление.

Однако за внешне стройной риторикой, в которой Айвазян прибегает к категориям безопасности и стратегического равновесия, скрывается очевидное противоречие, которое невозможно игнорировать, если рассматривать политическую биографию самого Айвазяна без скидок на предвыборный популизм. Он занял пост министра иностранных дел 18 ноября 2020 года, уже после завершения второй Карабахской войны, когда баланс сил в регионе не просто изменился, а претерпел фундаментальную трансформацию, закрепив новую геополитическую реальность, с которой Армении предстояло считаться вне зависимости от внутренних политических предпочтений или внешнеполитических иллюзий. Более того, он сменил на этом посту Зограба Мнацаканяна, покинувшего должность на фоне острого внутриполитического кризиса, и прекрасно осознавал, в каких условиях ему предстоит работать, однако никаких принципиальных возражений против новой конфигурации региональной безопасности тогда от него не последовало.

Показательно и то, что уже в тот период команда Никола Пашиняна, переживая последствия мощнейшего военного поражения, начала осторожно, но последовательно сигнализировать о намерении диверсифицировать внешнеполитический курс, делая все более явные намеки на развитие отношений с Европейским союзом, что неизбежно вступало в противоречие с обязательствами в рамках ОДКБ, где сразу после войны возникли серьезные трения и взаимные претензии, поставившие под сомнение эффективность этого военно-политического блока для самой Армении. Но и тогда Айвазян, находясь на посту главы МИД и будучи непосредственным участником этих процессов, не демонстрировал той принципиальной позиции, которую сегодня пытается ретроспективно приписать себе, выступая за сохранение членства в ОДКБ и углубление союзнических механизмов с Россией.

Возникает закономерный вопрос, который трудно обойти стороной: если нынешние заявления продиктованы искренней обеспокоенностью вопросами безопасности страны, то почему эта обеспокоенность не проявилась в тот момент, когда Армения фактически балансировала между различными внешнеполитическими векторами, одновременно углубляя контакты с Европой и выражая недовольство функционированием ОДКБ, тем самым собственноручно размывая свою же стратегическую определенность. Ответ, как представляется, лежит не столько в плоскости геополитики, сколько в сфере внутренней политической конъюнктуры, где бывший министр, оказавшись вне власти, вынужден адаптировать свою риторику под новые реалии и ожидания той политической силы, с которой он невзначай связал свое будущее.

Сегодня Ара Айвазян входит в первую десятку предвыборного списка партии «Процветающая Армения», возглавляемой армянским олигархом Гагиком Царукяном, и этот факт многое объясняет в его текущей позиции, поскольку политическая логика оппозиции, ориентированной на критику действующей власти, неизбежно требует выдвижения тезисов, прямо противоречащих курсу правительства, вне зависимости от того, насколько эти тезисы соотносятся с прежними взглядами самого политика. В этом смысле его призывы к укреплению союзнических связей с Россией выглядят не столько стратегическим предложением, сколько инструментом политической борьбы, рассчитанным на определенную электоральную аудиторию.

Не менее показательной является и его оценка ситуации на армяно-азербайджанской границе, которую он отказывается признавать устойчивым миром, несмотря на то что даже так называемая гражданская миссия наблюдателей Европейского союза, присутствие которой Баку неоднократно критиковал, фиксирует длительное отсутствие серьезной эскалации и относительную стабильность в приграничных районах. Противоречие этой позиции заключается в том, что речь идет о тех же самых европейских структурах, с которыми армянская дипломатия активно выстраивала взаимодействие в поствоенный период, и сам Айвазян, занимая пост министра иностранных дел, был непосредственно вовлечен в этот процесс, тем самым косвенно признавая их роль и значимость.

Складывается ситуация, в которой один и тот же политик, находясь у власти, поддерживает курс на многовекторность и углубление контактов с Европой, а оказавшись в оппозиции, начинает апеллировать к необходимости жесткой привязки к российским союзническим механизмам, одновременно отвергая оценки тех международных акторов, с которыми еще недавно взаимодействовал. Подобная трансформация не может быть объяснена лишь изменением внешних условий, поскольку ключевые параметры региональной безопасности остаются в целом неизменными со времен окончания войны, а потому гораздо логичнее рассматривать ее как проявление политической адаптации, граничащей с откровенной беспринципностью.

Отдельного внимания заслуживают и его слова о том, что решения в сфере безопасности Армении якобы все чаще принимаются извне, поскольку за этой расплывчатой формулировкой не следует никакой конкретики, которая позволила бы понять, о каких именно акторах идет речь и в чем выражается пресловутое внешнее давление. Возникает вполне логичный вопрос, который Айвазян предпочитает обходить: что это за «вне», кто именно диктует условия и каким образом это происходит?

Подобная неопределенность выглядит не как осознанная дипломатическая сдержанность, а как попытка сыграть на настроениях избирателей, подогревая ощущение уязвимости без необходимости брать на себя ответственность за точные формулировки и возможные последствия. Если бы за этими словами стояла реальная обеспокоенность судьбой страны, логично было бы ожидать прямоты и ясности, однако их отсутствие лишь усиливает впечатление, что перед нами не более чем политический популизм, рассчитанный на эмоциональный эффект, а не на содержательный разговор о безопасности.

Наконец, нельзя игнорировать и ту часть дипломатической карьеры Айвазяна, которая прошла вдали от региона, в странах Латинской Америки, где он занимал посты посла в Аргентине, Чили, Уругвае, Мексике, Коста-Рике, Гватемале, Гондурасе и Панаме, что, безусловно, обеспечивало комфортные условия службы, но вряд ли способствовало глубокому пониманию сложнейших процессов, происходящих на Южном Кавказе. Привыкнув к спокойной дипломатической рутине в теплых, далеких и относительно благополучных странах, он, по всей видимости, так и не выработал устойчивого стратегического видения региональной политики, что сегодня проявляется в противоречивости его заявлений и очевидной зависимости от текущей политической конъюнктуры.

В итоге перед нами не столько последовательная концепция обеспечения национальной безопасности, сколько набор популистских тезисов, сформированных под влиянием сиюминутных политических интересов, где прежние позиции с легкостью уступают место новым, зачастую прямо противоположным, а громкие заявления о балансе сил и стратегических гарантиях оказываются лишь риторическим инструментом в борьбе за теплое кресло в парламенте, что в конечном счете напрочь подрывает доверие к самим политикам и усиливает ощущение острого системного кризиса в армянской политике, где личные амбиции вновь и вновь берут верх над реальными интересами государства и общества.