Гренландия стала началом конца трансатлантической эпохи АНАЛИЗ от Baku Network

Автор: Эльчин Алыоглу, директор Baku Network

На сайте Baku Network опубликована статья о том, как Гренландия стала началом конца трансатлантической эпохи.

Day.Az представляет полный текст статьи:

События, спровоцированные заявлением президента США Трампа о готовности ввести масштабные тарифы против ключевых европейских государств в случае их отказа поддержать американский план установления контроля над Гренландией, знаменуют собой качественно новый этап в эволюции трансатлантических отношений. Впервые со времен Суэцкого кризиса 1956 года Соединенные Штаты не просто игнорируют позиции европейских союзников, но прямо увязывают вопросы территориального суверенитета государства - члена НАТО и ЕС - с угрозами экономического наказания.

На поверхностном уровне речь может показаться очередным проявлением фирменной переговорной тактики Трампа: агрессивное завышение ставок, сознательная эскалация, создание искусственного кризиса с целью добиться уступок. Однако подобная интерпретация упускает из виду принципиально иную природу происходящего. Мы имеем дело не с торговым спором и не с дипломатическим эксцессом, а с институционализированным использованием экономического принуждения против союзников в рамках стратегической доктрины, зафиксированной в новой Стратегии национальной безопасности США.

Ключевой сдвиг заключается в следующем: Европа в логике администрации Трампа более не рассматривается как автономный субъект международной политики, обладающий правом на собственные суверенные решения. Напротив, она трактуется как зависимое пространство, чьи политические, экономические и даже территориальные параметры подлежат корректировке в интересах американской гегемонии в Западном полушарии и за его пределами.

Гренландия как геостратегический катализатор

Выбор Гренландии в качестве точки давления не случаен. Остров представляет собой узловой элемент сразу нескольких критически важных для США стратегических контуров: арктического, военно-космического и ресурсного. В условиях ускоряющегося таяния льдов Арктика превращается из периферийного региона в зону прямой геополитической конкуренции, где пересекаются интересы США, России и Китая. Контроль над Гренландией обеспечивает доминирование над Североатлантическим маршрутом, раннее предупреждение о ракетных пусках, а также доступ к редкоземельным металлам, критически важным для военно-промышленного и технологического комплексов.

Однако принципиально важно другое: способ, которым США добиваются своих целей. Речь идет не о многосторонних переговорах, не о союзнических консультациях, не о компенсационных механизмах. Речь идет о прямом шантаже: либо Европа принимает американские условия, либо сталкивается с торговыми санкциями, способными нанести асимметричный удар по ее экономике.

Фактически США впервые применяют по отношению к союзникам логику, ранее адресованную Китаю, Ирану или России. Это и есть ключевой индикатор структурного разрыва.

Экономическое принуждение как инструмент внешней политики США

Предложенная Трампом тарифная схема демонстрирует системный характер давления. Первоначальные 10% пошлин с перспективой роста до 25% создают эффект "ползучей эскалации", при котором неопределенность становится самостоятельным фактором дестабилизации. Для европейских экономик, глубоко интегрированных в глобальные цепочки поставок, подобная неопределенность зачастую опаснее самих тарифов.

Важно подчеркнуть, что речь идет не о симметричном торговом конфликте. Европейский союз экспортирует в США товары с высокой добавленной стоимостью - автомобили, оборудование, фармацевтику, авиационные комплектующие. США же используют доступ к собственному рынку как политический рычаг, не скрывая, что экономические меры служат средством достижения геостратегических целей.

Таким образом, торговая политика превращается в продолжение политики силы и выходит за рамки норм Всемирной торговой организации, принципов недискриминации и союзнической солидарности.

Институциональная беспомощность Европы

Реакция Европейского союза на ультиматум Трампа выявила фундаментальную институциональную асимметрию. С одной стороны, Брюссель располагает значительными экономическими ресурсами и крупнейшим в мире единым рынком. С другой - механизмы применения этой силы остаются медленными, фрагментированными и политически обремененными.

Так называемая "торговая базука" - Инструмент противодействия принуждению - представляет собой мощный, но крайне инерционный инструмент. Его архитектура отражает страх европейских элит перед собственным потенциалом: многоступенчатые расследования, длительные консультации, необходимость консенсуса государств-членов. В условиях, когда США действуют быстро, персоналистски и без институциональных ограничений, такая модель обречена на стратегическое отставание.

Более того, применение ACI против США поставило бы под вопрос саму логику либерального торгового порядка, на котором десятилетиями строилась европейская идентичность. Европа оказывается в ловушке собственных норм: защищая правила, она теряет способность защищать себя.

Британия как индикатор постевропейской уязвимости

Позиция Великобритании демонстрирует еще более острое проявление асимметрии. Выйдя из ЕС, Лондон лишился коллективного экономического щита и оказался один на один с Вашингтоном. Стремление премьер-министра Стармера избежать эскалации любой ценой отражает не стратегическую гибкость, а структурную уязвимость.

Потенциальное использование цифрового налога против американских технологических гигантов - это скорее тактический сигнал, нежели реальный инструмент давления. В условиях, когда финансовая система, технологическая инфраструктура и разведывательное сотрудничество Великобритании глубоко переплетены с США, пространство для автономных действий минимально.

От ситуативного кризиса к стратегическому осознанию

Ключевым следствием гренландского кризиса стало не введение или невведение конкретных тарифов, а качественное изменение восприятия США в Европе. Все больше европейских элит признают: проблема не в личности Трампа и не в эксцессах трампизма. Речь идет о структурной трансформации американской внешней политики, в рамках которой союзники рассматриваются как объекты управления, а не партнеры.

Это осознание подрывает саму основу трансатлантического консенсуса, сложившегося после 1945 года. Европа сталкивается с необходимостью переосмысления своей роли в мире, своей зависимости от США и своей способности к стратегической автономии.

Военно-стратегическая зависимость Европы: структурная ловушка безопасности и пределы стратегической автономии

Если торговый конфликт вокруг Гренландии стал внешним триггером трансатлантического кризиса, то его подлинная глубина проявляется в сфере безопасности и обороны. Именно здесь асимметрия между США и Европой носит не тактический, а экзистенциальный характер. Европа десятилетиями воспринимала американские гарантии безопасности как неизменную константу международной системы, не подлежащую пересмотру. Возвращение президента США Трампа разрушило эту аксиому не декларативно, а институционально.

Ключевая проблема заключается не в уровне европейских оборонных расходов как таковых, а в характере их распределения и технологической зависимости. Даже резкий рост военных бюджетов стран ЕС в 2023-2025 годах не привел к формированию автономного оборонного контура. Напротив, значительная часть этих средств была направлена на закупку американских вооружений, систем ПВО, авиации, разведывательных и спутниковых технологий. В результате Европа усилила собственную обороноспособность, одновременно углубив зависимость от США как поставщика критических компонентов, сервисов, программного обеспечения и боеприпасов.

Это создало парадоксальную ситуацию: формально Европа стала сильнее, но стратегически - уязвимее. Любое политическое решение Вашингтона о приостановке поставок, ограничении доступа к техническому обслуживанию или разведданным способно в кратчайшие сроки подорвать боеготовность европейских армий. В условиях, когда администрация Трампа демонстративно использует экономическое и политическое принуждение, подобная зависимость перестает быть абстрактным риском и приобретает характер реального инструмента давления.

НАТО как инструмент асимметричного контроля

Роль НАТО в новой конфигурации безопасности также претерпевает фундаментальную трансформацию. Формально альянс продолжает существовать как коллективный механизм обороны, однако его внутренняя логика все более подчиняется односторонним интересам США. Сомнения президента США Трампа в безусловности статьи 5 Устава НАТО, высказанные еще в период его первого срока и де-факто подтвержденные практикой второго, подрывают саму идею автоматизма коллективной защиты.

Важно отметить, что угроза здесь носит не столько военный, сколько политико-психологический характер. Даже ограниченная неопределенность относительно готовности США выполнить союзнические обязательства снижает сдерживающий эффект НАТО и стимулирует стратегические авантюры со стороны внешних акторов. Одновременно это подталкивает европейские государства к индивидуализации политики безопасности, что ведет к дальнейшей фрагментации континента.

Фактически НАТО в условиях трампизма превращается из коллективного института в иерархическую структуру, где США выступают не координатором, а арбитром, распределяющим гарантии безопасности в зависимости от политической лояльности и экономических уступок. Такая модель несовместима с представлением Европы о суверенитете и равноправии союзников.

Россия как фактор вторичного давления

Отдельного анализа заслуживает роль России в складывающемся треугольнике США - Европа - Москва. Распространенное в европейском дискурсе представление о России как главной и экзистенциальной угрозе безопасности континента вступает в противоречие с реальной динамикой сил. Несмотря на масштабные военные действия в Украине, российский потенциал продемонстрировал серьезные ограничения - как технологические, так и организационные.

Тем не менее именно образ России используется администрацией Трампа как аргумент для сохранения европейской зависимости от США. Парадоксальным образом Вашингтон одновременно демонстрирует готовность к политическому сближению с Москвой и использует российскую угрозу как инструмент дисциплинирования Европы. В этой логике Россия превращается не столько в противника США, сколько в фактор давления на ЕС, позволяющий оправдывать американское доминирование в сфере безопасности.

Европа оказывается зажатой между двумя центрами силы, ни один из которых не рассматривает ее как равноправного стратегического партнера. При этом реальная опасность для европейского суверенитета исходит не столько от Москвы, чьи возможности ограничены, сколько от структурной зависимости от США, способных конвертировать эту зависимость в политическое принуждение.

Иллюзия стратегической автономии

Идея стратегической автономии Европы, активно обсуждавшаяся в предыдущие годы, на практике оказалась скорее риторической конструкцией, нежели реализуемым проектом. Причина заключается не только в отсутствии политической воли, но и в глубинных институциональных противоречиях самого Европейского союза.

Во-первых, отсутствует единый стратегический субъект. Решения в сфере обороны и внешней политики по-прежнему принимаются на межгосударственном уровне, где доминируют национальные приоритеты и электоральные расчеты. Во-вторых, европейская оборонная промышленность остается фрагментированной, дублирующей производственные линии и конкурирующей за ограниченные ресурсы. В-третьих, зависимость от американских технологий в критических сегментах - от спутниковой навигации до кибербезопасности - не может быть устранена в кратко- и среднесрочной перспективе.

Таким образом, стратегическая автономия в текущем виде представляет собой скорее процесс осознания зависимости, чем реальный путь к ее преодолению. Гренландский кризис лишь ускорил этот процесс, переведя дискуссию из академической плоскости в сферу практической политики.

Политическая фрагментация и ультраправый фактор

Дополнительным элементом давления на Европу становится поддержка администрацией Трампа ультраправых и евроскептических сил внутри ЕС. Это не побочный эффект, а сознательная стратегия дестабилизации, направленная на ослабление институциональной целостности союза. Поддержка таких сил позволяет США воздействовать на европейскую политику не напрямую, а через внутренние разломы, усиливая центробежные тенденции.

В результате Европа сталкивается с двойным вызовом: внешним принуждением со стороны США и внутренней эрозией политического консенсуса. Эти процессы взаимно усиливают друг друга, создавая эффект стратегического паралича.

Гренландский эпизод как точка кристаллизации системного разрыва

Публичный отказ всех парламентских сил Гренландии от американской перспективы стал не просто политическим жестом малой автономной территории. Он превратился в символический момент, в котором впервые зафиксировано столкновение двух несовместимых логик международного порядка. С одной стороны - логика суверенитета, многоуровневой автономии и институционального согласия, лежащая в основе европейского проекта. С другой - логика геополитического присвоения, характерная для держав, рассматривающих пространство как функцию силы, а союзников - как активы.

Принципиально важно, что реакция Гренландии не была инспирирована Брюсселем или Копенгагеном. Она возникла изнутри - как ответ на попытку редуцировать субъектность до объекта сделки. В этом смысле конфликт вокруг острова высветил не столько слабость Европы, сколько фундаментальное расхождение представлений о легитимности власти, праве на самоопределение и допустимых инструментах внешней политики.

Именно поэтому гренландский кейс нельзя рассматривать как периферийный. Он стал кристаллизацией более широкого процесса: перехода Соединенных Штатов при президенте США Трампе от роли системного стабилизатора к роли ревизионистского игрока, допускающего прямое давление на союзников ради достижения стратегических целей.

Конец трансатлантической иллюзии обратимости

На протяжении десятилетий европейская политическая мысль исходила из предположения о принципиальной обратимости трансатлантических кризисов. Даже в периоды наибольшей напряженности сохранялось убеждение, что США в конечном итоге вернутся к модели партнерства, основанной на правилах, институтах и разделении ответственности. Второй срок Трампа окончательно разрушил эту гипотезу.

Речь идет не о стиле, риторике или персональных особенностях американского лидера. Структурный сдвиг заключается в институционализации недоверия к Европе как к самостоятельному политическому центру. В новой американской стратегической логике Европа рассматривается не как источник легитимности западного порядка, а как зона избыточной автономии, подлежащая управлению, фрагментации и дисциплинированию.

Отсюда - системная поддержка евроскептических и ультраправых движений, подрыв доверия к наднациональным институтам, экономическое давление и демонстративное пренебрежение европейскими процедурами согласования. Все это не хаотические импульсы, а элементы связной стратегии, направленной на перераспределение власти внутри Запада в пользу одностороннего доминирования.

Стратегическая зависимость как политическая уязвимость

Ключевой урок, который Европа извлекает с запозданием, заключается в следующем: зависимость, даже добровольная и исторически оправданная, неизбежно превращается в инструмент давления, когда меняется политическая конъюнктура. В течение десятилетий европейская безопасность строилась на аутсорсинге стратегических функций - от ядерного сдерживания до разведки, от логистики до высокоточных вооружений. Эта модель была рациональной в условиях совпадения интересов. Она становится опасной в условиях их расхождения.

Попытки компенсировать политическое недоверие экономической лояльностью - через закупки вооружений, энергоресурсов и технологий - лишь усилили асимметрию. Европа фактически инвестировала в собственную управляемость извне, надеясь, что это обеспечит предсказуемость отношений. Гренландский кризис показал пределы такой логики: лояльность не конвертируется в уважение, если партнер исходит из иерархической картины мира.

Россия и США как несовпадающие, но комплементарные вызовы

Распространенное представление о России как главной экзистенциальной угрозе для Европы требует серьезной коррекции. Не отрицая военного и политического вызова, который Москва продолжает представлять, необходимо признать: в структурном измерении именно зависимость от США создает для Европы наиболее глубокие и долгосрочные риски.

Парадокс текущей ситуации состоит в том, что Вашингтон и Москва, не будучи союзниками, объективно действуют в логике, ослабляющей европейскую субъектность. Россия - через прямое военное давление и разрушение восточноевропейского пространства безопасности. США - через подрыв институциональной целостности ЕС и превращение зависимости в рычаг принуждения. Эти действия не координируются, но их эффекты складываются.

В результате Европа оказывается в положении, где ни один из внешних центров силы не заинтересован в ее стратегической автономии. Это и есть ключевой системный сдвиг, который европейские элиты только начинают осознавать.

От отрицания к вынужденному реализму

Переход от надежды на восстановление прежней модели к признанию структурного разрыва происходит болезненно и неравномерно. Он пока не оформлен в виде коллективной политической позиции, но уже проявляется на уровне экспертных сообществ, отдельных правительств и институциональных дебатов. Существенно, что речь идет не о выборе между США и Россией, а о попытке выйти за рамки этой бинарной ловушки.

Осознание того, что трансатлантический разрыв носит не персональный, а системный характер, открывает пространство для нового политического реализма. Этот реализм не гарантирует быстрых решений и не обещает безболезненной трансформации. Он лишь фиксирует необходимость переосмысления базовых предпосылок европейской безопасности, экономики и внешней политики.

Разрыв как начало, а не конец

Исторически Европа неоднократно сталкивалась с моментами, когда утрата внешних гарантий становилась источником внутренней трансформации. Современный трансатлантический разрыв по своей природе сопоставим с такими переломами. Он не означает неминуемого упадка, но делает невозможным сохранение статус-кво.

Главный риск для Европы заключается не в самом разрыве, а в попытке отрицать его глубину. Главная возможность - в признании того, что эпоха выученной зависимости подошла к концу. Этот процесс будет долгим, противоречивым и политически конфликтным. Но именно он определит, останется ли Европа объектом чужих стратегий или сумеет заново сконструировать себя как самостоятельный центр силы в формирующемся постзападном мире.

Сценарный анализ: три траектории развития

В среднесрочной перспективе можно выделить три базовых сценария развития трансатлантического разрыва.

Первый сценарий - инерционный. Европа продолжает реагировать фрагментарно, избегая жестких решений и надеясь на смену политического цикла в США. В этом случае зависимость сохраняется, а пространство для маневра постепенно сужается. Этот сценарий наиболее вероятен, но стратегически наименее устойчив.

Второй сценарий - конфронтационно-адаптивный. ЕС начинает ограниченное использование инструментов экономического и регуляторного давления, параллельно ускоряя интеграцию в оборонной сфере. Это приводит к росту напряженности с США, но закладывает основы более сбалансированных отношений в долгосрочной перспективе.

Третий сценарий - трансформационный. Европа признает структурный характер разрыва и инициирует глубокую институциональную реформу: консолидацию оборонной промышленности, создание автономных цепочек поставок, пересмотр роли НАТО и формирование собственной геополитической субъектности. Этот сценарий наиболее сложен политически, но единственный, способный обеспечить стратегический суверенитет.