Караван среди большого огня наша передовица

Караван-сарай снаружи выглядит неприветливо. Толстые, почти глухие стены, мало проёмов, надёжные ворота, которые с наступлением темноты запирались наглухо. Тот, кто возводил его у большой дороги, строил прежде всего крепость — и лишь затем постоялый двор. Жизнь караван-сарая была обращена внутрь, к защищённому двору. Во внешних стенах окон старались не оставлять: всякий лишний проём превращал стену в брешь, а брешь могла однажды пропустить чужую руку, тянущуюся из ночи к купеческому товару. Внутрь и наружу — только через ворота. И у ворот непременно сидел человек, который знал в лицо многих из тех, кто входил, помнил, с чем они пришли, и видел, с чем уходят. Покуда он сидел на своём месте, двор спал спокойно.

О старых караван-сараях я думаю, когда речь заходит о Среднем коридоре и всё сводится к тарифам и тоннажу. Между тем большая дорога всегда несла не только товар. Был у неё и другой груз — порой куда более ценный. Купец, добравшийся до ворот на закате, сбрасывал тюки, садился к огню и задавал вопрос, от которого зависела его жизнь: что впереди? Кто вышел на перевал, чьи люди стоят у брода и открыт ли проход. Ответ он получал от тех, кто пришёл с той стороны и видел всё собственными глазами, а наутро сам оставлял такой же ответ идущим ему навстречу. Вот он, настоящий торг этих дворов, — обмен вестью о дороге, шедший от очага к очагу быстрее любого каравана. Шёлк можно было потерять и нажить заново. За утаённую или запоздавшую весть платили головой.

У Великого Шёлкового пути никогда не было единого хозяина. Он проходил через множество держав, княжеств и кочевых владений, и ни одно из них не отвечало за дорогу целиком, потому что целиком её не держал никто. Путь жил цепью ручательств: каждый отвечал за свой перегон и знал, что соседний стерегут другие, у которых есть на то собственный расчёт. И беда приходила всегда одинаково — рвалось одно звено, караваны начинали обходить опасное место стороной, а вместе с караванами уходили пошлины, ремёсла и достаток городов, стоявших на этом отрезке. Дорога не обрывалась в один день. Она пустела.

Века спустя, 17 сентября, в Баку за одним столом собрались люди, чьё занятие в точности сводится к этому: знать, что впереди, и сказать соседу. Руководящие лица по безопасности стран-членов ОТГ съехались в Баку на пятое заседание секретарей советов безопасности стран ОТГ. Президент Ильхам Алиев принял генерального секретаря ОТГ Кубанычбека Омуралиева и представителей органов безопасности Турции, Узбекистана, Кыргызстана, Казахстана и Турецкой Республики Северного Кипра. Двумя днями ранее он встречался с религиозными лидерами тех же стран.

В Баку за одним столом собрались люди, чье занятие в точности сводится к тому: знать, что впереди, и сказать соседу

Обещание, которого дорога не знала

Шёлковый путь обходился без третейского судьи. Над правителем перегона не стояло инстанции, куда он подал бы жалобу на соседа, и потому договаривались сами: съезжались, садились в круг и уговаривались, твёрдо зная, что со стороны никто не придёт и не рассудит. Это не было ни хорошо, ни дурно. Это было устройство мира, единственное из известных.

Двадцатый век предложил человечеству нечто иное. В 1945 году в Сан-Франциско был подписан документ, обещавший, что слабому больше не придётся стоять за себя одному: появятся общая система, право и механизм, который сделает захват чужой земли делом бессмысленным и невыгодным. Обещание было великим, и в него поверили — поверили прежде всего там, где нечего было противопоставить силе, кроме собственной правоты.

Азербайджан пришёл к этому обещанию много позже: в 1945-м у него не было ни своего голоса, ни своего места за тем столом. Голос и место он обрёл вместе с независимостью — и отнёсся к ним со всей серьёзностью. Едва восстановив государственный суверенитет, страна обратилась ровно туда, куда и предписывал обращаться послевоенный устав: в Организацию Объединённых Наций. В 1993 году Совет Безопасности ООН принял четыре резолюции, требовавшие вывода оккупационных сил с захваченных азербайджанских территорий. Четыре решения высшего органа мировой безопасности. И двадцать семь лет, в течение которых ни одно из них не сдвинулось с бумаги ни на шаг.

Была посредническая структура, визиты, коммюнике и рамочные принципы, менявшие названия чаще, чем содержание. Целое поколение азербайджанцев выросло, наблюдая поразительную картину: механизм годами изображал работу, но ничего не решал. Заседания продолжались, бумаги множились, самолёты летали, посредники сменяли друг друга. Неизменной оставалась лишь оккупация.

В 1945 году в Сан-Франциско был подписан документ, обещавший, что слабому больше не придётся стоять за себя одному. Обещание было великим, и в него поверили — поверили прежде всего там, где нечего было противопоставить силе, кроме собственной правоты

Счёт, выставленный победителем

Об этом Ильхам Алиев и сказал в Баку: «Азербайджан с этим столкнулся в течение 30 лет. Нам пришлось отвоёвывать своё право на поле боя. Но если бы международные механизмы работали, и если бы система ООН функционировала нормально, и, кстати, об этом я тоже говорил в своём коротком выступлении в рамках ШОС, поскольку тема была связана с ООН и международными организациями, нам бы не пришлось отвоёвывать наши территории силой. Не было бы столько жертв».

Но важно услышать, кто произносит эти слова. Их произносит победитель — тот, кто вернул своё и потому говорит уже не о собственной обиде, а о порочности самого мирового порядка. Этот счёт предъявляет страна, которая обошлась без арбитра и доказала своё право силой. От такого счёта уже не отмахнуться.

В этом счёте последняя фраза тяжелее всех предыдущих. «Не было бы столько жертв». Цену неработающего механизма принято исчислять в упущенных возможностях, в замороженных инвестициях и в потерянных десятилетиях. Тут она названа иначе. Она исчисляется в людях — в тех, кто лежит на Аллее шехидов и на кладбищах по всей стране, и разница между работающим правом и неработающим измеряется этими могилами. Всякий, кто ссылался на резолюцию как на форму помощи, обязан однажды услышать, во что обходится резолюция, за которой ничего не следует.

И обратим внимание на оговорку, сделанную по ходу речи: об этом глава государства говорил и на площадке ШОС. Мысль эта, стало быть, не подобрана под аудиторию. Её сознательно несут с площадки на площадку, повторяют в разных залах и перед разными слушателями, потому что она выношена и потому что услышать её должны в разных местах. Человек, тридцать лет проживший внутри этого опыта, говорит о нём там, где его слово имеет вес, а вес этого слова сегодня известен всем. И потому призыв повысить способность организации влиять на международные процессы сквозь призму права, защищать приоритет права и не позволять его нарушать, прозвучавший в той же речи, идёт вовсе не от кабинетного правоведения. Он идёт от человека, который знает, сколько стоит его отсутствие.

Цена неработающего механизма ООН исчисляется в людях — в тех, кто лежит на Аллее шехидов и на кладбищах по всей стране, и разница между работающим правом и неработающим измеряется этими могилами

Без дороги нет безопасности

Дальше речь шла о том, что творится вокруг, и тут президент не искал утешительных формулировок. «Вокруг нас идут войны, и конца и края этим войнам нет. География войн расширяется». Взаимная враждебность воюющих сторон, по его словам, приобретает ярко выраженный характер, и это ведёт к разрастанию географии конфликтов. А несколькими минутами позже, в той же комнате и о той же земле, было сказано: «Сегодня всё важное для мира происходит на нашей географии». География, по которой расползается пламя, и география, на которой решается, каким будет завтрашний мир, — это одна и та же земля.

Пространство от Босфора до Тянь-Шаня долго пытались числить пространством транзита: местом, которое проезжают по пути к настоящим центрам решений. Сегодня дело обстоит иначе. Через него, как заметил президент, идут важнейшие энергетические и транспортные пути и коридоры, работающие далеко за пределами самих тюркских стран, и к западу, и к востоку отсюда за укреплением организации следят с большим вниманием. Здесь больше не проезжают мимо. Здесь останавливаются и договариваются.

Отдельно было сказано о Турции. «Турция и Азербайджан как единое пространство сегодня являются очень важным фактором в мире и нашем регионе. Наша совместная деятельность еще больше укрепляет стабильность в нашем регионе и мире, особенно в нынешней сложной геополитической ситуации». Единое пространство — это ведь не поэзия братства. Это описание того, что две армии, две экономики и две дипломатии действуют по согласованному замыслу, и всякий, кому вздумается проверить прочность этой конструкции, должен считаться с обеими сразу.

Через пространство от Босфора до Тянь-Шаня идут важнейшие энергетические и транспортные пути и коридоры, работающие далеко за пределами самих тюркских стран, и к западу, и к востоку отсюда за укреплением организации следят с большим вниманием

Ворота для гостя, стены для врага

Но вернемся ко второму грузу, который дорога везла всегда и за который не брали пошлины. По Великому пути шло слово. Шли письмена: согдийская грамота, перенятая уйгурами, — и письмо небольшого народа сделалось письмом огромных пространств. Шли вести, слухи, книги, чужие привычки и чужой взгляд на вещи. Держава, которую не сумели одолеть силой, порой менялась до неузнаваемости оттого, что у неё незаметно переменился образ мыслей. Караван всегда был двойным: в тюках товар, у костра речи.

Об этом втором грузе президент и говорил. Ради поступательного развития и защиты конституционного строя, сказал он, надобно сообща противостоять идеологическим диверсиям против наших стран и народов. Ведутся они, как правило, через медиаструктуры, расположенные далеко за пределами этих стран и почему-то получающие финансирование из известных центров, а бьют в три точки: государственный строй, общественное согласие и ценности.

Затем прозвучали слова, на которых стоит остановиться подробнее. Предательские, антинациональные, продажные структуры в Азербайджане носят крайне маргинальный характер и, самое главное, осуждаются абсолютным большинством народа, потому что приверженность духовным ценностям, традициям и собственному образу жизни есть в Азербайджане мейнстрим и главный тренд. А сразу следом: «Но это не означает, что мы выполнили всю работу, потому что попытки дестабилизации наших стран будут продолжены». Принципы работы по подрыву государственных интересов из определённых международных центров остаются неизменными, а методы, по оценке президента, шаблонны и примитивны — креативности, как он выразился, злопыхателям недостаёт.

Оценка эта холодна и точна, и снисхождения в ней нет ни на грош. Примитивен здесь приём, а не расчёт. Его не обновляют ровно потому, что он и в прежнем виде продолжает срабатывать там, где его встречают впервые в жизни.

Оснастка менялась, существо — никогда. Прежде речи у костра, теперь грант, стипендия, приглашение на форум и тёплое слово о свободе. Прежде диковинная ткань, от которой не отвести глаз, теперь образ жизни, показываемый круглосуточно и выглядящий легче, красивее и беззаботнее собственного. Уводят по-прежнему сыновей и дочерей. Разница в том, что нынче человек остаётся дома, среди своих, и при этом понемногу перестаёт быть своим.

Ради поступательного развития и защиты конституционного строя, сказал президент Азербайджана, надобно сообща противостоять идеологическим диверсиям против наших стран и народов. Ведутся они, как правило, через медиаструктуры, расположенные далеко за пределами этих стран и почему-то получающие финансирование из известных центров

Президент сказал об этом без околичностей: основную нагрузку противник направляет на молодое поколение, которое находится в стадии формирования и которым намного легче манипулировать. Оттого и предложено уделять куда больше внимания взаимодействию молодёжных организаций, проводить регулярные форумы и конференции, чтобы молодые граждане тюркских стран общались между собою напрямую. И дальше сказано: чтобы они относились к родственным народам так, как относится к ним нынешнее поколение. Своим примером, добавил президент, мы должны им это дать.

Своим примером. В этих двух словах ответ на вопрос, который обыкновенно пробуют решать методичками. Родство по крови само по себе не гарантирует ничего: оно живо, пока старшие показывают младшим, как оно выглядит в деле, и слабеет в том поколении, которому этого не показали. Двадцатилетний казах или узбек не полюбит Азербайджан оттого, что прочтёт об общих корнях в учебнике. Он полюбит его, если приедет сюда, встретит сверстника и убедится, что тот считает его своим.

Ведь граница — линия на карте, её стерегут заставы и радары, и это работа известная. Но есть ещё одна линия, и проходит она через сознание молодежи, у которой в кармане лежит устройство, круглосуточно объясняющее ему, что его страна дурна, история постыдна, а семья – отстала. Эту линию не прикроешь ни заставой, ни радаром. Её держат школой, языком, памятью и той самой семьёй — обеими семьями сразу, и малой, и большой.

Окна. Вот оно, то самое слово, с которого начинается этот текст.

Строители караван-сараев решили этот вопрос восемь веков назад. Глухая стена по всему периметру, ни щели наружу — и широко распахнутые ворота. Одно с другим путать не следует. Двор был гостеприимен, как мало что на свете: входи, кто идёт по дороге, садись к огню, ешь, ночуй, и никто не спросит, какого ты рода и какому богу молишься. Запирались не от гостя. Запирались от того, кто не желал идти воротами и выбирал темноту и стену. Первому выходили навстречу. У второго спрашивали, отчего ему не подошёл общий вход.

Своё выступление перед делегацией президент закончил двумя словами, которые в наших краях говорят гостю на пороге. Добро пожаловать! Хош гяльмисиниз!

Ворота открыты. И караван готов продолжить путь…