Оставаясь на свободе, мысленно жить в тюрьме судьба человека, как и судьба поколения

Александр Афиногенов был одним из самых издаваемых и востребованных драматургов своего времени. В 1930-е годы его пьесы ставили повсюду - от столичных театров до провинциальных сцен, а его имя звучало как символ новой, «молодой» советской драматургии.

Афиногенов вместе с Леопольдом Авербахом и Владимиром Киршоном входил в руководство Российской ассоциации пролетарских писателей - той самой РАПП, которая стремилась подчинить литературу партийной дисциплине и делила художественный мир на «союзников» и «врагов». Рапповцы настаивали на концепции идеологической чистоты, отвергали традицию, объявили непримиримую войну «попутчикам» и «старикам» и избрали в качестве главных мишеней творчество Максима Горького, Владимира Маяковского, Михаила Булгакова.

Афиногенов описывал в дневнике предполагаемое следствие, выстраивал модели допросов, вел воображаемые диалоги со следователем

Эта молодая и шумная группа молодых литераторов представляла себя авангардом подлинной социалистической культуры, не допускающей компромиссов. Но при всей идеологической непримиримости эти люди умели жить, ни в чем себе не отказывая, и очень любили всяческие удобства. Хотя уже тогда многие понимали: столь противоречивый коктейль революционного радикализма и откровенного мещанства был обречен изначально. Да и риторика самих рапповцев, исключавшая право на ошибку, не позволила им пережить эпоху, которая их породила.

Время догнало РАПП стремительно. И не только догнало, но и стерло без следа. В 1934 году, когда РАПП перестал быть полезен Кремлю и из инструмента политического давления превратился в помеху, его распустили, создав на его месте Союз писателей СССР. Афиногенов вошёл в руководство новой структуры, но уже ощущал вибрацию под ногами. В 1936 году был арестован связанный с РАППом председатель НКВД Генрих Ягода, в апреле 1937-го арестовали его зятя, Леопольда Авербаха, и в том же месяце Афиногенова и Киршона исключили вначале из партии, а затем и из Союза писателей. Ни покаянные речи, ни письма о преданности делу революции не помогли.

Чуть позже арестовали Киршона по обвинению в «сотрудничестве с Ягодой и Авербахом». Спустя короткое время Авербаха и Киршона расстреляли. Потрясённый Афиногенов уехал в писательский поселок Переделкино, ставший на какое-то время пристанищем тех, кто каждую ночь ждал товарищей с Лубянки. Именно в Переделкино, в состоянии перманентной тревоги, Афиногенов начал вести дневник, который впоследствии оценили, как один из самых выразительных человеческих документов «эпохи победившего социализма».

Готовясь к аресту, который он считал неминуемым, Афиногенов описывал в дневнике предполагаемое следствие, выстраивал модели допросов, вел воображаемые диалоги со следователем. Он ещё оставался на свободе, но мысленно уже жил в одной из камер Лубянки. В этой внутренней тюрьме драматург пытался понять и объяснить происходящее, уловить логику системы, которую он то ли не понимал, то ли не находил.

Потрясённый Афиногенов уехал в писательский поселок Переделкино, ставший на какое-то время пристанищем тех, кто каждую ночь ждал товарищей с Лубянки

С его точки зрения были только два сценария причин происходящего: либо партия и Союз писателей оказались в руках врагов советской власти, либо аресты совершаются партией и правительством во имя некоей великой цели. И поскольку представить себе первое Афиногенов не мог, он сфокусировался на втором и пришел к выводу, что Авербах – это хорошо замаскировавшийся враг, что дружба с Киршоном была ошибкой, и что арестованные писатели действительно являются убежденными троцкистами и бухаринцами.

Эта психологическая воронка весьма примечательна: лишенный опоры Афиногенов начинает выискивать объяснения, которые одновременно и пугают, и создают иллюзию психологической опоры. Тот, кто, подобно Мартьемьяну Рютину, сомневался в правильности государственной линии, встретил бы арест с внутренним спокойствием, опираясь на уверенность в собственной правоте. Афиногенов же, напротив, метался, как овца, обреченная на заклание. Ему не помогала даже уверенность в собственной невиновности - вместо того, чтобы придавать ему силы, она его психологически истощала. Афиногенов не был антисталинистом, скорее уж, хунвейбином второго десятилетия советской власти, апологетом системы, которая вдруг решила его оттолкнуть. И он не понимал, почему? И путался в собственных мыслях. Когда против тебя поднимает руку та самая сила, которой ты служил самозабвенно и страстно, ты перестаёшь быть гражданином и превращаешься в существо, ищущее объяснение любыми способами.

На краю бездны логика перестаёт работать, и человек цепляется за любую догму. Владимир Зазубрин, например, пытался спастись, переехав в деревню, построив там ферму и взявшись за сельское хозяйство. Он говорил своим близким: «По вечерам буду сидеть и думать, как Лев Толстой». Чтобы доказать свою лояльность, он отказался от литературы, но всё равно был арестован и расстрелян.

Хотя уже тогда многие понимали: столь противоречивый коктейль революционного радикализма и откровенного мещанства был обречен изначально

В сентябре 1937 года Афиногенов приступает к созданию «протокола следствия», в котором объясняет, что не виновен, что оклеветан, что всегда испытывал отвращение к Ягоде, что изменился и готов страдать ради интересов государства. И постепенно начинаешь понимать: это вовсе не стенограмма реального допроса, а его воображаемая репетиция, в которой драматург признаёт то, что должен был отрицать, и оправдывает то, что подлежит разоблачению. Мнимая реальность становится формой подлинного нравственного признания, адресованного тому следователю, которого Афиногенов ещё не увидел, но уже смертельно боится и готов признаться ему во всех смертных грехах.

Его внутренний спор бесконечен: что произошло? Почему? В чём смысл? Но ответ он так и не находит.

А затем вдруг всё прекращается. В январе 1938 года Афиногенова не арестовывают, а наоборот, восстанавливают в партии и в Союзе писателей СССР. Все страдания, записанные на страницах дневника, всё это внутреннее горение завершается тем, что он вновь в центре литературной жизни.

В Переделкино Афиногенов писал, что научился любить людей, ценить жизнь как никогда раньше. Но, вернувшись к активной жизни, снова превращается в прежнего Афиногенова - агрессивного полемиста, жаждущего выступать, обличать, разоблачать. Никакого катарсиса не произошло. Парадокс в том, что человек, переживший экстремальную ситуацию, оказался не очищенным духовно, а лишь возвращённым в исходную точку.

Он снова пишет тексты о «врагах народа», вновь призывает к проклятиям в адрес обвиняемых. Комментируя процесс Ягоды, он пишет: «Надо кричать, надо поднять всю страну на гнев и ярость!» Для него прежние формулы обвинения уже недостаточны, поскольку они обесценены массовым употреблением и требуют новой языковой силы. Он ищет такой язык, который ещё до суда мог бы прожигать тела и мозг обвиняемых. Следствие отняло у него прежний стиль, и теперь он ищет новый.

Увы, смерть, как и всегда, пришла внезапно. Однако настигла она известного драматурга в тот самый момент, когда он, возможно, впервые за долгие годы почувствовал себя нужным и защищённым

И в этот момент неожиданно происходит последнее событие - в октябре 1941 года правительство принимает решение направить Афиногенова и его супругу-американку в Соединённые Штаты, где он должен пропагандировать необходимость скорейшего открытия второго фронта.

29 октября 1941 года, придя в здание Московского комитета ВКП/б/ за заграничным паспортом, Афиногенов попадает под воздушную атаку, и осколок бомбы, попавшей в здание, убивает его на месте. Примечательно, что в результате падения бомбы, никто кроме Афиногенова не был даже ранен.

Увы, смерть, как и всегда, пришла внезапно. Однако настигла она известного драматурга в тот самый момент, когда он, возможно, впервые за долгие годы почувствовал себя нужным и защищённым.