Когда рушится мир, молчать значит, соучаствовать исповедь на заданную тему

Когда-то Габриэль Гарсиа Маркес назвал Рышарда Капущинского «лучшим журналистом XX века». Это был не просто комплимент от коллеги по цеху, а констатация эпохи, где слово ещё обладало весом, где репортаж был формой служения, а журналистика — разновидностью гражданской доблести.

Капущинский не просто писал — он переживал, пропускал сквозь себя эпохи и судьбы. Он не наблюдал революции, он в них дышал, болел ими, умирал вместе с умирающими. И потому его книги не стареют. Потому «Император» и «Шахиншах» до сих пор звенят, как набат. И потому «Путешествия с Геродотом» не про прошлое — а про вечное настоящее.

Но даже Капущинский, человек, отлитый из языка, жаловался в последние годы жизни на усталость от слов.

Маркес называл Капущинского лучшим журналистом ХХ века

«Они как мухи, вездесущие, навязчивые. Их слишком много. Мы уже скучаем по тишине, - писал он. - Слова перестали быть мостами. Они стали шумом».

И всё же он продолжал. Потому что, когда вокруг рушится мир, молчать — значит, соучаствовать. Когда дилетанты штурмуют стены профессий, а в микрофоны вместо свидетельств льется поток сознания, журналист не имеет права молчать. Он не наблюдатель. Он — свидетель.

Но сегодня... Капущинский, наверное, правильно сделал, что ушёл, не дождавшись окончательной профанации своей профессии. Журналистика, бывшая некогда посвящённых, превратилась сегодня в пешеходную зону массового паломничества. Сегодня каждый — журналист. Каждый — блогер. Каждый — автор.

Но если автор это тот, кто берёт на себя ответственность за сказанное, то кто сегодня готов её нести?

Фуко сказал: «Автор умер». Но, возможно, он ошибся.

Авторов не стало не потому, что они исчезли, а потому, что их задушили потоками текстов, не имеющих ни смысла, ни значения, ни цели. Сегодня любой может войти в храм журналистики, в котором уже нет ни алтаря, ни жреца, а есть только эхо.

Храм журналистики превращен в супермаркет.

Слова перестали быть мостами. Они стали шумом

И чем больше государства опекают журналистику, тем менее она свободна. Парадокс: чем сильнее поддержка, тем слабее дух. Чем выше ставка на «публичную значимость», тем дальше она от правды.

Пресса перестаёт быть институтом просвещения и становится витриной для власть предержащих, декорацией для спектакля, роли в котором давно распределены.

И дело не только в журналистах. Писатели, учителя, философы, поэты, все они поддаются одной болезни - страху быть неузнанным. Неуслышанным. Незамеченным. Поэтому пишут много, быстро и пусто. Поэтому важен не смысл, а скорость. Не глубина, а лайки. Не след, а вспышка.

Мы живём в культуре немедленного, сиюминутного. В которой каждый текст должен быть тут же опубликован и желательно тут же оплачен. И награждён. Мы перестали мыслить перспективой. И потому даже хорошие тексты забываются через неделю. Ибо они не часть дороги, а всего лишь продукт на распродаже.

Пресса перестаёт быть институтом просвещения и становится витриной для власть предержащих, декорацией для спектакля

Капушиньский был не журналистом. Он был зеркалом эпох. А мы живём во времени, где зеркала заменены селфи-камерами, где истина не открывается, а выдумывается, где важна не суть, а подача.

И, кажется, именно об этом предупреждали Брэдбери, Оруэлл и Замятин. В их антиутопиях книги сжигали. В нашей — их больше не читают.

Так что, мы не просто дошли до станции антиутопия. Мы на этой станции живём…